Правила социологического метода: читать начало книги онлайн

Будь возможной классификация с применением этого метода, ее немалым недостатком было бы то обстоятельство, что она лишена той пользы, которая от нее ожидается. Ее первичное назначение – это сокращение размаха научной работы за счет подмены бесчисленного множества индивидуумов ограниченным числом типов. Но это преимущество теряется, если данные типы будут составляться лишь после изучения и анализа всех индивидуумов. Классификация вряд ли облегчит исследование, если будет всего-навсего подытоживать уже проведенные изыскания. Она окажется по-настоящему полезной, если позволит нам классифицировать другие признаки, нежели те, которые положены в ее основу, если обеспечит нам ориентиры для последующих фактов. Ее роль заключается именно в предоставлении точек отсчета, которые мы сможем дополнять наблюдениями, отличными от тех, которые сами послужили ориентирами. Но для этого нужно строить классификацию не согласно полному списку всех индивидуальных признаков, а на основе небольшого, тщательно отобранного их числа. При таком условии она не просто будет способствовать упорядочению уже добытых знаний, но приведет к пополнению их запаса. Она избавит наблюдателя от необходимости следовать разными тропами и укажет ему верный путь. Если классификация будет построена на этом принципе, тогда, чтобы узнать, распространен ли факт в пределах данного вида, не понадобится наблюдать все общества, входящие в этот вид, – изучения немногих будет вполне достаточно. Нередко хватит даже одного хорошо проведенного наблюдения: так, зачастую одного хорошо проведенного эксперимента хватает для выведения закона.

Поэтому мы должны выбирать для нашей классификации наиболее существенные признаки. Правда, опознать их возможно, лишь когда объяснение фактов продвинулось довольно далеко. Эти две части научного познания связаны между собой и способствуют развитию друг друга. Однако, еще не погрузившись глубоко в изучение фактов, нетрудно предположить, где надлежит искать характерные свойства социальных типов. Мы знаем, что общества состоят из частей, присоединенных друг к другу. Поскольку природа всякого целого непременно зависит от числа, природы его составных элементов и способа их сочетания, то очевидно, что именно эти признаки следует брать за основу. Далее мы увидим, кстати, что как раз от них зависят все общие факты общественной жизни. Кроме того, поскольку эти признаки принадлежат к морфологическому порядку, можно назвать социальной морфологией ту часть социологии, задача которой состоит в построении и классификации социальных типов.

Принцип этой классификации даже подлежит дальнейшему уточнению. Известно, что фактически составляющие всякого общества суть общества более простые, чем оно само. Народ образуется объединением двух или более народов, ему предшествующих. Значит, если мы знаем простейшее общество среди всех существовавших, то для построения нашей классификации остается лишь проследить способ, которым образовано составное общество и каким его части соединяются между собой.

II

Спенсер очень хорошо понимал, что методическая классификация социальных типов не может иметь другого основания.

«Мы видели, – говорит он, – что социальная эволюция начинается с малых и простых сочетаний, что она шагает далее, объединяя эти малые сочетания в более крупные, и что после их консолидации эти большие группы объединяются с другими, себе подобными, порождая образования еще крупнее. То есть наша классификация должна начинаться с обществ первого, простейшего порядка»[71].

К сожалению, для того чтобы применить этот принцип практически, необходимо начинать с точного определения того, что понимается под простым обществом. Спенсер не только не дает такого определения, но и, похоже, считает его почти невозможным[72]. Дело в том, что простота в его понимании состоит главным образом в известной примитивности организации. Но нелегко точно указать, в какой момент времени социальная организация настолько примитивна, что может считаться простой; это предмет оценки. Поэтому формула Спенсера настолько расплывчата, что она подходит буквально всем обществам. «Наше единственное решение, – говорит он, – заключается в том, чтобы рассматривать в качестве простого общества то, которое образует действенное целое, не подчиненное другому целому, и части которого сотрудничают между собой с помощью или без помощи управляющего центра для достижения некоторых общественных целей»[73]. Но существует множество народов, отвечающих этому условию. В результате Спенсер достаточно произвольно смешивает в одной категории все наименее цивилизованные общества. Можно вообразить, какой при подобной отправной точке может быть вся остальная часть классификации. Наблюдается поразительная мешанина в сочетании самых разнородных обществ: греки гомеровской эпохи рядом с феодальными обществами десятого столетия, ниже бечуанов, зулусов и фиджийцев; афинская конфедерация рядом с феодами Франции тринадцатого века и ниже ирокезов и арауканов[74].

Определение «простой» обретает точное значение лишь тогда, когда оно обозначает полное отсутствие составных элементов. Следовательно, под простым обществом нужно понимать всякое общество, которое не включает в себя другие, более простые, чем оно само; которое не только в нынешнем состоянии сведено к единственному сегменту, но и не содержит никаких следов предшествующей сегментации. Орда в том виде, как мы ее определили ранее[75], точно соответствует этому определению. Это социальный агрегат, не заключающий и никогда не заключавший в себе никакого другого более элементарного агрегата, но непосредственно разлагаемый на индивидуумов. Они же внутри целостной группы не образуют особых подгрупп, отличных от нее, а расположены рядом друг с другом, подобно атомам. Ясно, что не может быть более простого общества; это протоплазма социального мира, иначе говоря, естественная основа всякой классификации.

Верно, что нет, возможно, в истории общества, которое бы строго соответствовало этим приметам, но (как мы показали в уже упоминавшейся книге) нам известно множество тех, что прямо и без промежуточных звеньев образованы посредством комбинации – или орд. Когда орда становится таким способом социальным сегментом, а не обществом в целом, она меняет имя и превращается в клан, но сохраняет те же конституирующие черты. На самом деле клан есть социальный агрегат, не разложимый ни на какой другой, более мелкий по размерам. Быть может, скажут, что обычно там, где мы его ныне наблюдаем, он включает в себя множество отдельных семей. Но, во-первых (исходя из соображений, которые ни к чему здесь развивать), мы думаем, что образование этих малых семейных групп происходило после возникновения клана; во-вторых, если рассуждать строго, они не составляют социальных сегментов, поскольку не являются политическими подразделениями. Повсюду, где мы встречаем клан, он выступает последним фрагментом такого рода. Следовательно, даже не будь у нас других фактов, подтверждающих существование орды (а они имеются, и когда-нибудь нам представится повод их предъявить), существование клана, то есть общества, образованного объединением орд, позволяет предположить, что вначале имелись простые общества, которые сводимы к орде в собственном смысле слова, благодаря чему последнюю можно признать источником, из которого произошли все социальные виды.

Когда усвоено понятие орды, или общества с единственным сегментом, независимо от того, считать его исторической реальностью или научным постулатом, у нас появляется опора, необходимая для конструирования полной шкалы социальных типов. Мы можем различать столько основных типов, сколько существует для орды способов образовывать комбинации с другими ордами и порождать новые общества, каковые далее сочетаются между собой. Мы столкнемся сначала с агрегатами, образованными простым воспроизведением орд или кланов (если использовать новое наименование), при котором кланы не объединяются и не образуют промежуточных групп внутри цельной группы, что охватывает их все. Они просто располагаются рядом, как индивидуумы в орде. Примеры подобных обществ, которые можно назвать простыми полисегментами, мы находим у некоторых ирокезских и австралийских племен. Кабильские племенные арш отличаются тем же свойством: это союз кланов, распределенных по деревням. Вполне возможно, что был в истории период, когда римская курия и афинская фратрия являлись обществами этого рода. Выше будут общества, образованные соединением обществ предыдущего типа, то есть полисегментарные общества простого состава. Таков характер ирокезской конфедерации и конфедерации кабильских племен; то же справедливо первоначально для каждого из трех первобытных племен, из объединения которых впоследствии родилось римское государство. Далее мы встречаем полисегментарные общества двойного состава, которые возникают из сочетания или слияния нескольких полисегментарных обществ простого состава. Таково город-государство, агрегат племен, которые сами являются агрегатами курий, а те, в свою очередь, разлагаются на gentes[76], или кланы; таково и племя у германцев с его марками-графствами, что делились на «сотни», которые, в свою очередь, опирались на кланы, ставшие деревнями.

Нам нет необходимости развивать далее эти краткие рассуждения, поскольку здесь не может идти речь о создании классификации обществ. Это задача слишком сложная, чтобы рассматривать ее мимоходом; напротив, она предполагает целый ряд специальных и длительных исследований. Мы хотели только посредством нескольких примеров уточнить понятия и показать, как должен применяться методологический принцип. Сказанное выше не следует рассматривать как полную классификацию низших обществ. Мы несколько упростили положение дел для большей ясности. В самом деле, мы предположили, что каждый высший тип формировался комбинацией обществ одного и того же типа, а именно типа, расположенного непосредственно под ним. Но нет ничего невозможного в том, чтобы общества различных видов, расположенные на разной высоте генеалогического дерева социальных типов, объединялись, образуя новый вид. Мы знаем по крайней мере один такой случай: это Римская империя, включавшая в себя разнообразнейшие народы[77].

Едва эти типы будут составлены, придется различать в каждом из них разновидности согласно тому, сохраняют ли некоторую индивидуальность сегментарные общества, образующие общество более высокого типа, или же, наоборот, они поглощаются общей массой. Понятно, что социальные явления должны изменяться не только в зависимости от природы составных элементов, но и в зависимости от способа их соединения. Прежде всего они должны различаться по тому свойству, сохраняет ли каждая из подгрупп свой местный образ жизни или же все они вовлекаются в общую жизнь, иначе говоря, в соответствии со степенью концентрации. Далее нужно будет изучить, происходит ли в конкретный момент времени полное слияние этих сегментов. Слияние устанавливается по тому признаку, что эта первоначальная составная (сегментарная) организация общества больше не влияет на его административную и политическую организацию. С этой точки зрения города-государства явно отличаются от германских племен. У последних организация на клановой основе сохранялась, пускай в несколько размытом виде, вплоть до конца их истории, тогда как в Риме и в Афинах gentes и γένη очень рано перестали быть политическими подразделениями, сделались частными группировками.

Внутри построенной таким образом схемы возможно вводить новые деления согласно вторичным морфологическим признакам. Однако по причинам, отмеченным ниже, мы сомневаемся в пользе и состоятельности дальнейшего деления, которое только что было описано. Более того, мы не должны входить в эти подробности. Достаточно выдвинуть принцип классификации, который может быть сформулирован так: следует начинать с классификации обществ по степени их организованности, принимая за основу предельно простое общество – иначе односегментарное общество. Внутри этих классов необходимо выделять разновидности согласно тому, происходит или нет полное слияние исходных сегментов.

III

Эти правила неявно отвечают на вопрос, которым, возможно, уже задается читатель, вникая в наши рассуждения о социальных видах как о существующих, хотя мы не установили прямо их существования. Доказательство их существования содержится в самой сути только что изложенного метода.

Мы обнаружили, что общества суть лишь различные комбинации одного и того же исходного общества. Но один и тот же элемент не может сочетаться с самим собой, а производные соединения, в свою очередь, могут сочетаться между собой только ограниченным числом способов, особенно когда составляющие элементы малочисленны, как обстоит дело с социальными сегментами. Значит, шкала возможных комбинаций конечна и большая их часть по крайней мере должна повторяться. Посему оказывается, что социальные виды существуют. Причем, пусть не исключено, что некоторые из этих комбинаций возникают один-единственный раз, это не мешает им быть видами. В подобного рода случаях мы скажем, что вид насчитывает только одного представителя[78].

Социальные виды существуют по той же причине, по которой существуют виды в биологии. Последние обязаны своим появлением тому обстоятельству, что организмы суть всего-навсего разнообразные комбинации одной и той же анатомической единицы. Тем не менее с этой точки зрения между социальным и биологическим мирами имеется существенное различие. У животных особый фактор, а именно воспроизведение, придает специфическим особенностям стойкость, которой не обладают другие особенности. Такие воспроизводимые качества, поскольку они являются общими для всех предков, гораздо сильнее укоренены в организме. Потому они сопротивляются воздействию индивидуальной среды и сохраняются целостными, несмотря на разнообразие внешних обстоятельств. Некая внутренняя сила закрепляет их вопреки различным влияниям извне; это сила наследственных привычек. Вот почему биологические свойства столь четко выражены и могут быть точно определены. В социальном мире эта внутренняя сила отсутствует. Качества нельзя усилить за счет череды поколений, потому что продолжительность их существования равна одному поколению. Как правило, общества производные отличаются в видовом отношении от обществ, их породивших, поскольку вторые, сочетаясь между собой, порождают совершенно новые организации. Только колонизацию можно сравнить с воспроизведением через зародыша; к тому же, чтобы уподобление было точным, от группы колонистов требуется не смешиваться ни с какими другими обществами иного вида или разновидности. Отличительные признаки вида тем самым не получают от наследственности подкрепления, которое позволило бы противостоять индивидуальным вариациям. При этом они изменяются и обретают бесчисленные новые оттенки под воздействием обстоятельств. Поэтому в поисках указанных признаков мы, когда отброшены все скрывающие их варианты, часто обнаруживаем довольно неопределенный остаток. Эта неопределенность естественным образом прирастает по мере усложнения признаков, так как чем сложнее объект, тем больше различных комбинаций могут образовывать его составные части. Отсюда следует, что специфический тип в социологии не проявляет столь же четких очертаний, как в биологии, за пределами самых общих и простых признаков[79].

Глава V. Правила объяснения социальных фактов

Составление видов – это прежде всего способ группировки фактов с целью облегчить их истолкование, однако социальная морфология служит всего лишь шагом на пути к подлинно объясняющей части науки. Каков же метод этого объяснения?

I

Большинство социологов уверены, что они дали объяснения явлениям, показав, какой цели те служат и какую роль играют. Рассуждают так, как если бы явления существовали именно для этого и не имели бы иной определяющей причины, кроме ясного или смутного ощущения услуг, которые они призваны оказать. Вот почему считается, что сказано все необходимое для их понимания, когда установлено, что упомянутые услуги реальны, и продемонстрирована социальная потребность, ими удовлетворяемая. Так, Конт сводит все человеческое стремление к прогрессу, к тому основному стремлению, «которое прямо влечет человека к непрерывному и всестороннему улучшению всякого своего положения»[80], а Спенсер соотносит его с желанием обрести большее счастье. Именно в силу влияния этого принципа Спенсер объясняет возникновение общества преимуществами, проистекающими из кооперации, создание правительства – пользой, приносимой регулированием военного сотрудничества[81], а преобразования, испытываемые семьей, – потребностью во все более полном примирении интересов родителей, детей и общества.

Но этот метод смешивает два весьма различных вопроса. Показать, для чего факт полезен, – не значит объяснить ни откуда он взялся, ни как стал тем, чем стал. Применение, которое он себе находит, предполагает некие специфические свойства, но не создает эти свойства. Наша потребность в объектах не может придать им конкретную природу, равно как и не может извлечь их из небытия и наделить реальным существованием. Объекты появляются благодаря причинам другого рода. Ощущение их полезности вполне может побудить нас привести в действие эти причины и получить вызываемые ими следствия, но оно не способно породить эти следствия из ничего. Это утверждение представляется самоочевидным, когда обсуждаются материальные или даже психологические явления. Вряд ли оно бы оспаривалось и в социологии, не воспринимайся ошибочно нами социальные факты, в силу их полной несубстанциальности, как лишенные внутренней реальности. Поскольку мы видим в них сугубо мыслительные комбинации, то при условии, что они оказываются полезными, нам представляется, что они должны возникать сами собой, как только складывается понятие о них. Но каждый факт есть сила, превосходящая силу индивидуума и обладающая собственной сущностью, а потому для придания ему бытия недостаточно желания или усилия воли. Должны существовать еще некие первичные силы, способные породить эту твердо установленную силу, и сущности, способные породить эту особую сущность. Только при таком условии факты возникают. Чтобы оживить семейный дух там, где он ослабел, мало всеобщего осознания его преимуществ; нужно прямо заставить действовать причины, которые одни в состоянии его порождать. Чтобы придать правительству необходимую власть, мало ощущать потребность в ней; нужно обратиться к единственным источникам всякой власти, то есть к традициям, духу общности и т. д. Для этого, в свою очередь, нужно вернуться вспять по цепочке причин и следствий и отыскать ту ступень, где в процесс результативно вмешивается деятельность человека.

Двойственность этих категорий исследования наглядно демонстрирует то обстоятельство, что факт может существовать, не служа ничему, либо вследствие того, что он никогда не использовался ради какой-то жизненной цели, либо вследствие того, что, будучи некогда полезным, он утратил всякую полезность и продолжил существовать исключительно по обычаю. В обществе встречается даже больше таких пережитков, чем в организме. Бывают случаи, когда практика или социальный институт меняет функции, не теряя при этом свою природу. Правило is pater est quem justae nuptiae declarant[82] сохранилось в нашем своде законов почти в том же виде, как в древнем римском праве. Но ранее оно защищало права собственности отца на детей от законной жены, а теперь отстаивает скорее права детей. Принесение клятвы исходно было чем-то вроде судебного испытания, а затем сделалось просто торжественной и величественной формой свидетельства. Религиозные догматы христианства не менялись на протяжении веков, но роль, которую они играют в наших современных обществах, уже не та, что в Средние века. Слова служат выражению новых понятий, хотя их «оболочка» остается прежней. Кроме того, утверждение, верное для биологии и для социологии, гласит, что орган независим от функции, то есть он, оставаясь тем же самым, может служить иным целям. Получается, что причины, его порождающие, не зависят от целей, которым он служит.

Мы вовсе не хотим сказать, что устремления, потребности и желания людей никогда активно не вмешиваются в процесс социальной эволюции. Напротив, они в зависимости от влияния на условия, от которых зависит факт, вполне способны ускорять или сдерживать развитие. Но, помимо того что они не в состоянии сотворить нечто из ничего, их вмешательство само по себе, каковы бы ни были его последствия, происходит только благодаря действующим причинам. Действительно, стремление не может, даже в ограниченной степени, участвовать в создании нового явления, если оно само не является новым (не важно, сложилось оно самостоятельно или было вызвано какой-то трансформацией предшествующего стремления). Если не постулировать истинно провиденциальную и предустановленную гармонию, то невозможно допустить, чтобы с зари своего существования человек нес в себе потенциал всех устремлений, уместность которых должна была постоянно ощущаться в ходе эволюции (причем каждое готово было бы пробудиться по зову обстоятельств). Вдобавок стремление есть объект; а потому оно не может ни создаваться, ни изменяться лишь потому, что мы считаем его полезным. Это сила, имеющая собственную природу; чтобы эта природа возникла или изменилась, недостаточно находить в ней некую пользу. Для таких изменений нужно, чтобы действовали причины, содержащие их в себе физически.

Например, мы объяснили постоянное разделение общественного труда, показав, что оно необходимо для того, чтобы человек мог поддерживать свое существование в новых условиях, в которых он оказался в ходе исторического развития. Тем самым мы отвели стремлению, довольно неточно называемому инстинктом самосохранения, важную роль в нашем объяснении. Но одно это стремление не могло бы объяснить даже самую элементарную специализацию. Оно не достигнет ничего, если условия, от которых зависит это явление, уже не сложились, то есть если индивидуальные различия не увеличились в степени вследствие нарастающей неопределенности общего сознания и влияния наследственных различий[83]. Но разделение труда уже должно было возникнуть, чтобы его полезность была отмечена, а потребность в нем успели ощутить. Развитие индивидуальных отличий, заключающее в себе большее разнообразие вкусов и склонностей, с необходимостью должно было произвести этот первый результат. Кроме того, инстинкт самосохранения не сам по себе и не без причины появился на свет, чтобы оплодотворить этот первый зародыш специализации. Если он направил себя и затем нас на этот новый путь, то прежде всего потому, что путь, которым он следовал и заставлял следовать нас ранее, оказался как бы закрыт: ведь яростная борьба за существование, вызванная большим уплотнением обществ, делала все более трудным выживание индивидуумов, которые продолжали заниматься неспециализированными занятиями. То есть изменение направления назрело. С другой стороны, если инстинкт обратился сам и обратил преимущественно нашу деятельность в направлении все большего и постоянного разделения труда, то это произошло еще потому, что это был путь наименьшего сопротивления. Прочими возможными путями выступали эмиграция, самоубийство и преступление. В среднем наши связи со страной, с жизнью, симпатия, которую мы испытываем к себе подобным, суть чувства более сильные и устойчивые, чем привычки, противостоящие более узкой специализации. Именно последние неизбежно должны были уступить постоянно растущему натиску. Так, не отказываясь давать человеческим потребностям социологические объяснения, мы в то же время даже частично не возвращаемся к телеологии. Потребности могут оказывать влияние на социальную эволюцию только при условии, что они сами развиваются, а изменения, которым они подвергаются, могут объясняться только такими причинами, в которых нет никакого целеполагания.

Куда более убедительным, чем предыдущие соображения, видится изучение практической деятельности социальных фактов. Там, где царит телеология, правит во многом и случайность, так как не существует целей, а тем более средств, которые с необходимостью воздействуют на всех людей, пусть даже те предположительно находятся в одинаковых обстоятельствах. В одной и той же среде каждый индивидуум, согласно своему темпераменту, приспосабливается к ней своим способом, который он предпочитает любому другому. Один будет стремиться изменить среду под собственные нужды, другой предпочтет измениться сам и умерить свои желания. Сколько различных путей может вести и действительно ведет к одной и той же цели! Если же верно, что историческое развитие осуществляется для достижения ясно или смутно ощущаемых целей, то социальные факты должны отражать бесконечное разнообразие, при котором всякое сравнение попросту почти невозможно. Однако истинно обратное. Несомненно, внешние события, связь между которыми составляет поверхностную часть социальной жизни, различны у разных народов. Точно так же у каждого индивидуума имеется своя история, хотя основы физической и моральной организации одинаковы для всех. Если хоть немного фактически соприкоснуться с социальными явлениями, наоборот, поражаешься удивительной регулярности, с которой они воспроизводятся в одинаковых обстоятельствах. Даже мельчайшие и нелепые на вид практики повторяются с удивительным единообразием. Такая чисто символическая, по сути, брачная церемония, как похищение невесты, непременно встречается повсюду, где налицо определенный тип семьи, связанный, в свою очередь, с цельной политической организацией. Наиболее диковинные обычаи, такие как кувада, левират, экзогамия[84] и т. д., наблюдаются у разных народов и симптоматичны для определенного состояния общества. Право наследования появляется на конкретном историческом этапе, а по строгости его ограничений можно судить, с какой стадией социальной эволюции мы имеем дело. Число примеров легко умножить. Но этот всеобщий характер коллективных форм будет необъяснимым, если цели, выдвигаемые в качестве причин, обретут в социологии приписываемое им преобладающее значение.

Следовательно, при попытке объяснить социальное явление нужно отдельно исследовать порождающую его реальную причину и выполняемую им функцию. Мы предпочитаем пользоваться словом «функция», а не словами «цель» или «намерение» именно потому, что социальные явления обычно не возникают ради полезных результатов, к которым они приводят. Нужно установить наличие соответствия между рассматриваемым фактом и общими потребностями социального организма, выяснить, в чем состоит это соответствие, не заботясь о том, чтобы узнать, преднамеренно оно возникло или нет. Все вопросы намерений, кроме того, слишком субъективны, чтобы можно было рассматривать их научно.

Эти два разряда проблем следует разделять, а первый к тому же надлежит рассматривать до рассмотрения второго. Такой порядок соответствует действительному порядку фактов. Естественно искать причину явления до того, как мы попытаемся определить его следствия. Этот метод тем более логичен, что решение первого вопроса часто может помочь в решении второго. Действительно, тесная связь между причиной и следствием носит взаимный характер, который пока недостаточно осознается. Разумеется, следствие не может существовать без причины, но и последняя, в свою очередь, нуждается в следствии. В причине следствие черпает энергию, которую при случае возвращает, а потому оно не может исчезнуть, не затронув причину[85]. Скажем, социальная реакция, составляющая наказание, обусловлена интенсивностью коллективных чувств, оскорбляемых преступлением. С другой стороны, она выполняет полезную функцию поддержания этих чувств на том же уровне интенсивности, иначе они неуклонно слабели бы в отсутствие наказаний за перенесенные оскорбления[86]. Ровно так же, по мере накопления сложности и подвижности в социальной среде, традиции и сложившиеся верования расшатываются, принимают менее определенную и гибкую форму, а мыслительные способности развиваются; но эти же способности необходимы обществам и индивидуумам для приспособления к более подвижной и сложной среде[87]. Люди вынуждены трудиться все упорнее, а результаты этого труда становятся более многочисленными и качественными, но эти же более обильные и лучшие результаты необходимы для возмещения затрат, вызываемых более упорным трудом[88]. Значит, не будучи причиной социальных явлений и сознательным предвосхищением функции, которую они призваны выполнять, эта функция, напротив, состоит, хотя бы в ряде случаев, в поддержании уже существующей причины, из которой проистекают явления. Куда проще отыскать функцию, если причина известна.

Но если приходится подступать к определению функции лишь впоследствии, оно все же необходимо для полного объяснения явления. В самом деле, пусть не полезность факта его порождает, сам факт, как правило, должен быть полезным, чтобы существовать впредь. Если он бесполезен, этого достаточно, чтобы факт стал вредным, поскольку в таком случае он вызывает расходы, не принося никаких доходов. Если бы большая часть социальных явлений носила такой паразитарный характер, бюджет организма испытывал бы дефицит, а социальная жизнь была бы невозможна. Следовательно, чтобы дать удовлетворительное представление социальной жизни, необходимо показать, как отражаемые ею явления взаимодействуют, обеспечивая гармонию общества с самим собой и с внешним миром. Вне сомнения, нынешняя формула, согласно которой жизнь есть соответствие между средой внутренней и средой внешней, лишь приблизительна. Однако в целом она верна, и, чтобы объяснить факт витального порядка, недостаточно показать причину, от которой он зависит, – нужно еще, по крайней мере в большинстве случаев, выявить его роль в установлении общей гармонии.

II

[71] См. «Основания социологии», том 1, часть II, гл. X.

[72] Там же: «Мы не вправе утверждать во всех случаях однозначно, из чего именно складывается простое общество».

[73] Там же.

[74] Имеется в виду индейская народность мапуче. – Примеч. перев.

[75] См. «О разделении общественного труда».

[76] Роды (лат.). – Примеч. ред.

[77] Впрочем, не исключено, что расстояние, разделяющее общества внутри общества, не должно быть слишком большим, иначе между ними не возникнет социальной связанности.

[78] Разве не так было с Римской империей, которая действительно выглядит уникумом в истории?

[79] При подготовке данной главы для первого издания настоящей книги мы ничего не сказали о методе, который заключается в классификации обществ по состоянию их цивилизованности. В то время еще не существовало классификаций такого рода, предложенных признанными социологами, за исключением, быть может, явно устаревшей классификации Конта. Фиркандт (Die Kulturtypen der Menschheit, в Archiv fur Anthropologie, 1898), Сазерленд (The Origin and Growth of the Moral Instinct, 2 vols, London, 1898) и Штейнмец (Classification des types sociaux, в Annee Sociologique, III, p. 43–147) предприняли с тех пор несколько попыток двинуться в этом направлении. Тем не менее мы не будем здесь обсуждать эти попытки, так как они не относятся к вопросам, рассматриваемым в данной главе. В них мы находим классификации не социальных видов, а исторических стадий, то есть совершенно другого типа явлений. Франция на протяжении своей истории прошла через различные формы цивилизации. Она начинала с сельского хозяйства, затем перешла к ремесленной промышленности и мелкой торговле, далее к мануфактуре и, наконец, к крупной промышленности. Но невозможно признать, что одна и та же коллективная индивидуальность способна сменить вид три-четыре раза. Вид должен определяться более постоянными признаками. Состояние экономики, технологии и т. д. – это явления слишком неустойчивые и сложные, чтобы составить основу классификации. Вероятно даже, что одна и та же промышленная, научная или художественная цивилизация может встретиться в обществах, наследственное устроение которых будет принципиально различаться. Япония сможет заимствовать наши искусство, промышленность, даже нашу политическую организацию, но она все равно будет принадлежать к иному социальному виду в сравнении с Францией и Германией. Добавим также, что эти попытки, пускай предпринятые видными социологами, дали результаты расплывчатые, спорные и малополезные. (А. Фиркандт – немецкий ученый, один из основоположников этносоциологии. А. Сазерленд – британский философ-моралист. Р. Штейнмец – нидерландский этнолог, социолог и историк права. – Примеч. перев.)

[80] См. Конт О., «Курс позитивной философии», IV.

[81] См. Спенсер Г., «Основания социологии», том 2, часть IV, гл. 2.

[82] «Тот отец, кого объявляет таковым брак» (лат.). – Примеч. ред.

[83] См. «О разделении общественного труда», II, гл. 3 и 4.

[84] Кувада – в первобытных обществах обряд имитации родов, выполняемый мужчиной, чья жена рожает. Левират – обычай, согласно которому брат мужчины, умершего бездетным, обязан жениться на его вдове. Экзогамия – заключение брака за пределами конкретной социальной группы (клан, племя и др.). – Примеч. перев.

[85] Мы не хотели бы касаться общих философских вопросов, которые здесь неуместны. Но заметим, что при ближайшем рассмотрении взаимосвязь причины и следствия открывает способ примирения научного механизма с телеологией, заключающий в себе существование и особенно сохранение жизни.

[86] См. «О разделении общественного труда», II, гл. 2.

[87] Там же.

[88] Там же.