– Главной внутренней потребностью Ленина была борьба, склока, разрушение, – продолжал Агапкин, – все то, что создавало иллюзию активной деятельности и собственной значимости. Владимир Ильич был азартен и амбициозен, а делать ничего толком не умел. Профессию юриста так и не освоил, писал скверно, скучно, говорил картаво, путано. Конспиратор был отличный, что правда, то правда, ну и деньги…
– Погодите! – Я не выдержала, перебила: – Он заводил толпы на митингах, значит, все-таки был талантливым оратором.
Агапкин снисходительно улыбнулся и покачал головой.
– Это в советских фильмах толпы беснуются, стоит Ленину выйти на трибуну и крикнуть: «Това-ищи!» Да, в семнадцатом толпа легко заводилась, но не от речей очередного оратора, а от самой себя. Толпа была вроде пьяной истеричной бабы, собственных мыслей и политических предпочтений не имела, в башке каша из лозунгов, во рту каша из семечек и мата. Между прочим, Керенский, Троцкий, Маня Спиридонова орали куда успешней Ленина, им хлопали шибче.
– Хлопали, может, и шибче, – согласилась я, при этом улыбнувшись также снисходительно, – однако победил Ленин.
– Что значит – победил? Кого?
От этого вопроса я растерялась и не нашла ничего лучшего как выпалить:
– Всех!
Агапкин смотрел на меня молча, с жалостью и любопытством. Поняла ли я, какую чушь сейчас сказала?
Конечно, поняла. Побеждать в России в семнадцатом году было уже некого. Случаются такие особенные моменты в истории, когда на политической сцене, которую уместней бы назвать «эстрадой», появляются нелепые фигуры, маленькие бойкие чертики. Они выпрыгивают ниоткуда, начинают действовать вроде бы нелепо, вопреки всякой логике, с неясными мотивациями. Ленин, как и Керенский, всего лишь маленький бойкий чертик. А вот Оська Корявый – черт огромный. Явление Сталина – грандиозное и непоправимое следствие тех самых «мизерных причин».
– У Кобы – да, внутренней потребностью была именно власть, единоличная и беспредельная. Это называется бредом величия, – устало пробормотал Агапкин и опять открыл «Руководство по психиатрии»:
– «Настоящий бред представляет ряд степеней от легко возможного через еще мыслимое до идеи, что больной сам есть Бог и Верховный Бог».
Вид у Федора Федоровича был усталый, он оторвал глаза от книги, посмотрел на меня так печально, что мне захотелось утешить его, уложить спать, почитать ему сказку, как маленькому ребенку.
– Нет, я не устал, – произнес он вполне бодро, – просто мне тоже не по себе, когда речь заходит об Оське Корявом. Я его видел, знал и до сих пор не могу отделаться от жуткого чувства, что он не совсем человек. И в этом контексте версия его сумасшествия выглядит чем-то вроде заклинания против нечистой силы. Чур меня, чур! Все нормально, ребята, он просто псих, всего лишь псих, ничего сверхъестественного. У Ленина в Горках жила собака Айда, очень славный пес, ирландский сеттер, как твой Вася, но не старый кобель, а молоденькая сучка. Так вот, стоило появиться Сталину, и добродушная Айда поджимала хвост, шерсть вставала дыбом.
– Ну, здесь у нас Коба вряд ли появится, – сказала я и, присев на корточки, погладила спящего Васю. – Оськи Корявого больше нет. Только иногда в моих ночных кошмарах…
Я не стала договаривать. Федор Федорович и так знал о моих страшных снах, боялся за меня, нервничал. Кое-что нехорошее случалось и наяву. Кроме нападения на Васю стального кобеля была еще автомобильная авария.
Я ехала в такси, сидела на заднем сиденье, читала. Стальной «Форд-Фокус» врезался сзади, ни с того ни с сего. Удар получился не слишком сильный, меня скинуло в проем между сиденьями, я отделалась вывихом лодыжки. Таксист не пострадал, но жутко испугался, стал говорить, что давно приметил «этого козла», он упорно пилил за нами от проспекта Мира и как будто нарочно врезался. Самое странное, что водитель «Форда» остался сидеть в своей побитой машине, затемненные стекла были подняты, дверцы заблокированы. Я не стала дожидаться приезда милиции, остановила какой-то «жигуль» и уехала. У меня не было времени, и почему-то совсем не хотелось увидеть «этого козла», водителя «Форда».
– Иногда у него зрачки становились прямоугольными, – вдруг сообщил Агапкин, – но если кто и замечал эту странность, то наверняка принимал за оптический обман, за галлюцинацию, особенно после его воцарения, когда люди рядом с ним трепетали. Мало ли что может почудиться со страху? Да, трепетали. А он наслаждался. Власть была лишь средством, а целью – именно страх, ужас, боль. Ему нравилось пугать и причинять боль. Он питался этим.
Федор Федорович в очередной раз перевернул страницы и прочитал:
– «Человек просто бессердечный причиняет другим боль, если это дает ему какую-либо выгоду. Но если ему страдание других доставляет удовольствие, он будет мучить людей, даже если он от этого никакой выгоды не имеет». Вот это и есть моральный кретинизм, – добавил он и закрыл книгу.
Мы помолчали. Меня поразило замечание о прямоугольных зрачках. У кого-то я видела такие зрачки и пыталась вспомнить, где, у кого.
– В общем, вы правы. Само по себе понятие «псих» ничего не объясняет. Мало ли на свете сумасшедших? Мало ли чего они желают? Почему из миллионов психов именно Кобе удалось осуществить свои патологические желания в полном объеме? – сказала я и поставила «Руководство по психиатрии» на полку.
– Да, – кивнул Агапкин, – людей, страдающих манией величия и моральным кретинизмом, десятки тысяч. Психопатических личностей – сутяг, болтунов, авантюристов вроде Ульянова сотни тысяч, если не миллионы, это настолько распространенный тип, что тут вообще вряд ли стоит говорить о патологии. Но почему-то именно эти двое сумели реализоваться в Ленина и Сталина, а все прочие сидят в тюрьмах и в психушках либо мучают окружающих вполне безнаказанно.
– Либо торчат в телевизоре, орут на ток-шоу, – добавила я.
Федор Федорович пропустил мое замечание мимо ушей. Телевизор он не смотрел, и современные ораторы его не интересовали.
– Знаешь, чем психопат заурядный отличается от психопата политического? – спросил он и залпом допил свой остывший чай. – Заурядный псих считает себя «Верховным Богом» и говорит: «Я Верховный Бог». А политический псих собственного бреда не озвучивает, но заставляет огромное количество людей не только говорить, но и думать, что он «Верховный Бог». Ленин и Сталин владели чем-то вроде пробирки с бациллами, вызывающими психическую эпидемию. Не хочу тебя пугать, но тебе придется этим заняться. Ты заканчиваешь первый том, тебя ждет восемнадцатый год, точнее, лето восемнадцатого. Покушение на Ленина войдет в роман, ты никуда не денешься. Тебе придется…
Голос его звучал все тише, невнятней, я не успела оглянуться, а на диване уже никого не было, только валялось несколько открытых книжек.
Я сидела за компьютером, в полном одиночестве. Пальцы мои сами собой пробежали по клавишам, на мониторе возникла строчка:
«Продолжение следует».
Я поняла, что закончила первый том романа и чудовищно устала, хочу есть, спать, гулять в лесу, купаться в море.