– Значит, это все-таки психическое заболевание? – спросила я.
– Если бы все было так просто… – Он вздохнул и отложил книгу. – Добросовестный психиатр не возьмется провести границу, за которой кончается нормальная глупость и начинается болезненное помешательство. Но одно я знаю точно: ни у Ленина, ни у Сталина паранойи не было.
– Но как же пресловутый фанатизм? Как же идеи Маркса, мировая революция, построение социализма? Разве это не есть та самая «бредовая система», которая свойственна паранойе? – пролепетала я неуверенно и опять покраснела.
– Мировую революцию придумал пройдоха Парвус, это, надеюсь, ты помнишь, – сурово ответил Агапкин. – Что касается учения Маркса, это только едкая, злобная критика современного ему порядка. У Маркса никаких определенных рецептов нет, марксизм – надувательство. Людям нравится читать и слушать о том, что мир, в котором они живут, устроен несправедливо. Если придать этому научную форму, получается здорово! «Капитал» Маркса – это толстый, нудный, научно изложенный концентрат претензий к жизни вообще и к государственному устройству в частности множества обиженных людей.
Я не могла не согласиться. Мне приходилось читать «Капитал», сдавать экзамены по марксизму.
– Вот теперь послушай.
Вместо «Психиатрии» у Агапкина в руках появился том Ленина. Куда делось «Руководство» Блейлера, я заметить не успела. Федор Федорович стал читать. Голос его зазвучал громко, резко, и кажется, он даже слегка картавил.
– «Все общество будет одной конторой и одной фабрикой. При социализме все будут управлять по очереди и быстро привыкнут к тому, чтобы никто не управлял. У нас есть чудесное средство, которым ни одно капиталистическое общество никогда не располагало – привлечение трудящихся, привлечение бедноты к повседневной работе управления государством. У нас не будет полиции, не будет военной касты, у нас нет иного аппарата, кроме сознательного объединения рабочих».
Федор Федорович хмуро взглянул на меня и произнес своим нормальным голосом, без картавости:
– Это В.И. Ульянов заявлял в конце семнадцатого года, едва получив власть. Верить в это искренне возможно только будучи безграмотным тупицей. Не веря, провозглашать это публично возможно, если глубоко презираешь и считаешь тупицами всех людей поголовно. Вообще, по степени снобизма и презрения к простолюдину никакая аристократия не сравнится с ними, борцами за освобождение и счастье трудящихся.
Он опять стал читать, уже из другого тома, но так же резко и картаво:
– «Мы слабы и глупы, мы боимся посмотреть в лицо низкой истине. На необъятных пространствах, на которых уместились бы десятки громадных культурных государств, царит дикость. Мыслимо ли осуществление непосредственного перехода от этого преобладающего в России состояния к социализму? Неужели не ясно, что в материальном, экономическом и производственном смысле мы еще в преддверии социализма не находимся?! Разве может рабочий управлять государством? Практически люди знают, что это сказки».
Федор Федорович захлопнул книгу, и она мгновенно исчезла. Он взглянул на меня, уже не так хмуро, и спросил:
– Где же идея? Где пресловутый бешеный фанатизм Ленина? Разве фанатик способен так запросто отречься от своих иллюзий и объявить их сказкой, глупостью?
– Ленин столько писал и болтал, что мог запутаться в собственных текстах, – осторожно заметила я, – вчера говорил одно, сегодня другое, завтра третье и забывал, так же как забыл фамилию Кобы.
Агапкин упрямо помотал головой:
– С фанатиком такого не случается. Версия фанатизма так же достоверна, как версии сифилиса, черной магии, как заговор евреев, остзейских баронов, британских лордов. Масоны, мировая закулиса и тому подобное. Ты обратила внимание, что всякая попытка логически объяснить причины захвата власти большевиками и последующего воцарения Сталина приводит к построению очередной системы параноидальных идей?
Мне пришлось согласиться, я молча, уныло кивнула.
Агапкин одобрительно хмыкнул и выдал очередную цитату из «Руководства по психиатрии»:
– «Если нам даже кажется иногда, что работа мысли идет усиленно, то это объясняется отпадением тормозящих моментов, а никак не повышенной продуктивностью работы мысли. Здоровый много не скажет, из внимания к другим или к себе, или из-за того, что критическое чувство ему не даст этого сделать. Больной со скачками идей идет напролом, сомнения его не смущают, или их у него вовсе нет, он не признает неловкости».
– Ну вот, значит, все-таки большевизм – болезнь, психическая патология, – не унималась я, – бредовые идеи и слепая вера в них.
Я взяла из рук Агапкина «Руководство». На миг у меня возникло опасение, что книга исчезнет. Но ничего не случилось. Увесистое, добротное издание много лет стояло у меня в кабинете на полке, я иногда в него заглядывала, особенно часто, когда писала «Легкие шаги безумия» и «Вечную ночь», романы, в которых действовали персонажи-психи.
Книга легко, послушно открылась на нужной странице.
– «Бредовыми идеями мы называем те неправильные представления, которые создались не на почве недостаточной логики, а на почве внутренней потребности».
– На почве внутренней потребности, – спокойно повторил Агапкин. – Что касается Ленина, он был игрок, авантюрист, с чертами психопатической личности сутяжного типа.
Книга опять оказалась в руках Федора Федоровича, он легко перевернул несколько страниц и прочитал:
– «В характере сутяг отмечается резко повышенная самооценка; соединение впечатлительности, грубости и высокомерия. Их дело кажется им всегда делом справедливости. Все действия других людей, идущие вразрез с их требованиями, они воспринимают как козни, как личное оскорбление».
– Вы назвали его сутягой. Допустим, такие черты у него имелись. Но разве не власть была его главной внутренней потребностью?
– Да, ему хотелось власти, он много болтал об этом, пока гулял по альпийским лугам, катался на велосипеде по Мюнхену, Парижу и Вене, строчил статейки, цапался с меньшевиками и пополнял партийную кассу. Но он понятия не имел, что такое власть в России. В октябре 1917-го он схватил, что плохо лежало. Оказалось, что это Власть. Он был жадный и самоуверенный человек, вот и схватил, не подумав о возможных последствиях для себя лично, для собственного здоровья. Реальная власть, в отличие от гипотетической, была ему не по силам, он надорвался до смерти, очень скоро.
Действительно скоро. Ленин сумел удержать власть с октября 1917-го по январь 1924-го, срок совсем не долгий, а если вычесть последние года полтора, когда он смертельно болел и уже вовсе не властвовал, получится того меньше. Лет пять. В масштабах истории это пшик, мгновение.