Похожи на неё все нынче до ногтей.
И радостна она, что стужа, мрак в квартирах,
Что голод, как паук, лишает жертвы сил,
Что рушатся дома, и кладбища всё шире,
И павших перечесть не хватит и чернил.
Но страха нет почти. Горит в буржуйках мебель.
И делим тщательно голодный свой паёк.
И ставим чайники. А ночью – сны о хлебе.
С утра же – вновь борьба за каждый свой денёк.
Но и за жизнь других… Что может быть дороже?
Ведь милосердие непросто сохранить.
Согреть чужую жизнь – благоволенье Божье,
Но как же трудно всем ходить, жалеть, любить…
Вдруг проявилось всё: и жертвенность, и низость.
Поступки каждого распознаны войной.
Но не сдадимся мы! Я знаю. Я предвижу
День торжества, о милый город мой.
Окончив читать стих, он спросил Вовку:
– Ну как, получилось?
– Получилось, – ответил тот. – Мне тоже хлебушек снится.
– Ну и хорошо, – ответил Николай Павлович. – Для меня это важно. Я шестьдесят три года прожил в этом городе, и только сейчас почувствовал, как же он мне дорог. И захотелось высказать ему это. Володя, я сделал три экземпляра этого стиха. Глядишь, какой-нибудь из них, да и дойдёт до печати. Один экземпляр, если ты не возражаешь, я отдам тебе.
– Хорошо, Николай Павлович. Я сохраню его, если жив буду.
– Будешь. Обязательно, будешь. Ты ещё и жить-то по-настоящему не начал, – твёрдо сказал Николай Павлович. И протянул Вовке исписанный листок бумаги. – Вот он. А в уголке там фамилия, дата и прочее, если вдруг понадобится.
Вовка свернул листок и сунул его во внутренний карман пиджака.
– У меня не пропадёт.
– Да, – спохватился Николай Павлович. – Вот эта книжка, что лежит на подоконнике, тоже теперь твоя. Дарю. Я её уже наизусть знаю.
– История России?! – воскликнул Вовка. – А я как раз хотел попросить её у вас почитать. Ну, спасибо.
– Пожалуйста. Читай. Очень полезная вещь.
– Чай готов! – объявила Светлана. – Все за стол.
– Мне чего-то нехорошо, – сказал Николай Павлович. – Вдруг такая усталость навалилась. Вова, налей мне полкружечки. Я здесь попью.