Сезоны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А двадцать пять лет спустя родилась я. Вот и вся моя родословная.

— А мама твоя?

— Правда — мама. Как же без мамы? Оша моего всю жизнь тянуло к земле. И бабушка не мешала — она сама из украинских переселенцев. Так у отца, видно, эта страсть к земле в кровь перешла и от малороссийских хлеборобов, и от корейских огородников. Отец перед войной уже техникум сельскохозяйственный заканчивал. Диплом писал. А тут война. И Макар Ким «от звоночка до звоночка», он сам так говорит, всю войну в разведке, как дед. Вот бабушка называла деда удачливым, но отец оказался еще удачливей. Он же, мало того что от Москвы до Вены дошел, и японской войны чуть-чуть прихватил. А осел после войны на Алтае, под Бийском. И жену он там встретил, маму мою, Наталью Сергеевну. А мама моя не местная — из Новгородской области их эвакуировали из-под Старой Руссы.

— Оля! — обрадовался я. — Да наши предки земляки! Мой отец в Уторгоше родился. И бабушка там умерла. Это совсем недалеко от Старой Руссы. Наверно, сотни полторы километров не наберется! Вот дела!

Я почему-то долго не мог успокоиться, как будто землячество ее матери и моего отца могло очень сильно повлиять на мою жизнь.

Оля привстала и протянула мне руку:

— Ну почему же вы этого раньше мне не сказали? А я думаю: что-то в вас есть такое знакомое, ну до того знакомое! — рассмеялась она. — Вы на кого больше похожи?

Я как будто того и ждал, свободно протянул навстречу свою руку, но, как только ее рука оказалась в моей, откуда-то снова навалилась на меня глыба скованности, если хотите, ущербности, и рукопожатие мое получилось суетливым.

Ох и проклял же я себя!

А Оля и не думала фиксировать внимание свое на позорных моих действиях, она лишь переспросила:

— Так на кого же?

«Надо, Павел Родионович, надо собраться и отвечать толком, если не хочешь завтра утром за палаткой шмыгать носом. Улыбнись, пацан! Хорошо, морда твоя противная в тени, а то было бы зрелище!»

— А я помесь, Ольга Макаровна. Типичная. Нос отца — Родиона Николаевича — из тех мест. Глаза и брови матери, Елены Павловны. Ее же уши. Масть в отца — неудавшийся блондин, по-русски таких называют сивыми.

«Так тебе, слабачок. Так тебе, — приговаривал я про себя. — Сивый ты и есть мерин».

— Пойду костер затопчу да покурю, — сказал я, натянул быстро сапоги и, сильно скрипя голенищами, выбрался на четвереньках из палатки.

Костер не нужно было гасить: те редкие тусклые угли и сами отойдут. К тому же ночью дождь будет. «Дождь будет, — затягиваясь, как насос, думал я. — Ни звезд, ни отблеска — глухое небо запечаталось тучами. И воздух сырой, тяжелый, процентов девяносто в нем влажности. И тепло. И росы нет. Будет дождь как пить дать».

Дождя из высоких туч можно не очень пугаться. Ну вымокнем. Ну вести маршрут будет неприятно. Но возвращаемся-то мы к палатке. И дрова здесь есть, и еда. А это самое главное. Хуже будет, если к тому прибавится туман. У этих речек масса боковых притоков, и можно в тумане так заблудиться, что и знать не будешь, где шагаешь. Этого бы не хотелось.

С сообщением об ожидаемом дожде я, накурившись, вернулся на свой спальный мешок.

Оля лежала на спине поверх мешка с закрытыми глазами.

— Умаялась, Оля? Давай-ка укладываться. Ты пойдешь еще дышать воздухом? Или застегивать палатку?

— Пойду, — ответила она, резко встала и тряхнула головой. — Действительно уснула. Даже сон начал сниться. Вы укладывайтесь, а потом я.

Оля надела теплые тапочки, предусмотрительно прихваченные в маршрут, набросила на себя ватник и выскользнула из палатки.

Я быстро разделся, аккуратно все сложил на сапоги в головах: так я всегда устраиваю «подушку», люблю, чтобы голове было высоко; и только успел залезть в мешок, как за палаткой послышалось:

— Можно?

— Можно, можно. Входи.

Она на коленях вползла в палатку, повернулась, и я наблюдал из мешка из-под клапана, как она долго застегивает вход. Потом она постелила ватник, сверху спальник накатила. Я видел ее лицо с чуть сонными глазами, с припухлыми губами, четким профилем, мягким подбородком. Никогда я так долго и так близко не любовался этим милым сонным лицом. Никогда в жизни на душе у меня не было так спокойно и тоскливо. Закончив приготовления, Оля быстро взглянула на меня, и я в тот же момент перевернулся на левый бок. В тишине я слышал, как поскрипывают расстегиваемые пуговицы, как шуршит свитер, сползающий с Олиных плеч… Потом Оля задула свечу, долго устраивалась в мешке и наконец затихла, а через некоторое время сказала:

— Спокойной ночи, Павел Родионович.

— Спокойной ночи, Оля. Удобно устроилась?

— Хорошо, только камень дрянной под мешком оказался. Но я его обогну как-нибудь.

— Если все же мешать будет, двигайся в мою сторону. Места хватит.