– Мясоед! Травоед! – не выдержал я, уже с середины запутавшись в его логических изысканиях. – Это ваше веганство просто мода. Ничего не меняет. Копнёшь поглубже – те же самые люди. Разве что повода для гордости на один больше.
– Вот и я про то же! – обрадовался йог. – Просто отказываешься от мяса, а сколько бонусов! Можно не медитировать, не пытаться быть осознанным, не следить за тем, что говоришь, что думаешь, что делаешь. Главное, следить за тем, что ты ешь! И всё – можно уже считать себя просветленным! Можно уже задрать нос и гордо указать мясоедам их место на задворках сансары! Ой, прости, я забыл, что тебе не нравится слово «мясоед», – йог виновато улыбнулся, встал и брезгливо скинул оставшиеся сосиски на пол. Они заизвивались, как черви, и с пронзительным писком уползли под кресла.
– Ну вот, я же говорил, – заметил йог и громко чихнул. От этого действия по всему его телу пробежала вибрация, кожа и лосины потрескались и осыпались кусками, как старая штукатурка. Передо мной стоял кирпичного цвета ящер. Рептилоид? Неужели Поповкин прав, и они живут среди нас?!
Ящер как ни в чём не бывало подмигнул мне, поучительно поднял вверх палец с изогнутым когтем и произнёс:
– Самоограничение – самый худший и самый злостный вид потакания себе. Поступая подобным образом, мы заставляем себя верить, что совершаем нечто значительное, чуть ли не подвиг, а в действительности только еще больше углубляемся в самолюбование, давая пищу самолюбию и чувству собственной важности.
Слова показались знакомыми. Он явно кого-то цитирует, только кого?
Ящер подкинул блюдо и, вскочив на него, как на скейт, ещё раз подмигнул мне и вылетел из зала.
Я огляделся вокруг и полез на сцену. Плохая это была идея. В глаза тут же ударил свет софитов и пафосный мужской голос, таким только в цирке номера объявлять, прогрохотал:
– А сейчас Андрюша встанет на табуреточку и расскажет нам стишок!
Передо мной в круге света возникла гигантская табуретка. Она возвышалась метров на десять, и даже до перекладины, соединяющей ножки было не допрыгнуть.
– Не буду я ничего рассказывать! Не маленький уже! – возмутился я.
– Поддержим Андрюшу аплодисментами! – обрадовался голос, даже не скрывая издёвки.
Зал взорвался овациями. Я взглянул со сцены на зрителей. Битком! Только все какие-то странные. На всех стульях и в проходе сидели светловолосые женщины в розовых платьях и яростно хлопали. Все одинаковые вплоть до мельчайших деталей, как будто клонированные.
Я припомнил, что и впрямь должен что-то сказать. Рука сама ухватила невесть откуда взявшийся микрофон:
– Ом траям бакам, – начал я, и слоги звучно раскатились по залу. Повисла тишина. – Яджамахе…
– Что он несёт! – крикнула одна женщина.
– Отвратительная дикция.
– Безобразие! – ответила ей другая. – А голос-то какой мерзкий.
– Сами вы мерзкие! – крикнул я и понял, что микрофон не работает. – Крашеные стервы!
Тут голос действительно сорвался, на радость тёткам-зрителям, которые тут же вскочили и заорали ещё громче, захлебываясь смехом. Я швырнул микрофон в зал, авось попадёт в лоб одной из стерв, и выбежал за кулисы.
Там почему-то оказалась кухня нашей старой квартиры и отец, который тут же схватил меня за плечо.
– Как ты разговариваешь с матерью? – заорал он громовым голосом. – Как ты смеешь её оскорблять!
– Но я ничего не… – попытался оправдаться я.
– Молчи! Ещё и врёт! – отец сверкнул глазами. – Извиняйся!
Она вошла. Женщина в розовом платье из зала и моя мачеха. Лидия.
– Ой, Женя, зачем ты так строг с ним, – пропела она медовым голосом, скрывая в глазах искорки торжествующей усмешки. – Ну надерзил, бывает. У мальчика переходный возраст.
Это она с виду такая добрая, при отце. А сама всё подстроила. Нарочно наябедничала.
– Она врёт всё! – крикнул я в порыве праведного гнева. – Ничего я не говорил!
От отца тут же прилетел подзатыльник, и мои глаза наполнились слезами. Рыдания, подступившие к горлу, душили. Было больно не от отцовского шлепка, а от несправедливости.
Лидуня была само сочувствие, но я-то знал, что она всё специально подстроила. Всегда так делала, чтобы отдалить меня от отца. Ни капельки не жалею, что эта тварь наконец-то умерла.