Помолчали. Только ложки стучали о донышки мисок.
— Где он сейчас, этот Гаврилов?
— Как где? Инженером работает…
Хлопнула дверь, из предбанника донесся хрипатый голос, в котором сквозь простудное сипение проскальзывала насмешливость.
— Вот вам и Жименко, — сказал Колышев. — Легок на помине.
Жименко откинул в сторону марлевую занавеску, вошел первым, за ним показался Косых с копалухой, крепко зажатой в руке.
— Видали казанскую сироту? Стоит у порога с видом частника, у которого реквизировали мимозу… Чего-то ждет.
— Да не ждет он, — вмешалась тетя Оля и осеклась, свернула усатую губу трубочкой, и на животе у нее заколыхался фартук от смеха. «Ду-ду-ду-ду», — поварихин смех был похож на стрельбу скорострельной полковой пушки. Тотчас же загрохотало и застолье, даже Поликашин, который, видно, уже превозмог боли, и к нему возвращался нормальный цвет лица, улыбнулся грустно.
Жименко поскоблил пальцем затылок, взъерошил на темени редкие волосы, затем театрально отставил в сторону ногу.
— Громадяне, над кем смеетесь?
Вид у него был действительно смешной: одна щека выбрита тщательнейше и гладкостью, ухоженностью своей напоминала хорошо отутюженную ткань, а вторая была шершаво-кустистой от щетины — ну прямо одну половину лица бурильщика мог иметь какой-нибудь рецидивист, вторую — ну… предводитель губернского дворянства.
Витька Юрьев выдавил сквозь смех:
— Клоунада, — и опять залился звонко и беспечно.
А Кеда даже глаза закатил.
Поликашин поинтересовался:
— Что это с тобой? На тетеревов готовишься? Считаешь, как тетерев увидит тебя полувыскобленного, так от хохота и околеет?
— Охотники на тетеревов и без меня найдутся. — Жименко кивнул в сторону Косых. — Профессионалы: с трех патронов пять птиц щелкают. И никакого тебе хохота.
Непонятно было по его тону, одобряет он охотничий талант дизелиста или порицает.
— Опять «лорд Ремингтон» отказал?
Жименко состроил горькую мину.
— Опять.
В прошлом году он ездил туристом в Англию и привез всемирно известный «ремингтон» — бритву добротную и вполне надежную. Живя в городе, о такой бритве можно только мечтать. Но в таежных командировках «ремингтон» часто отказывал, вот и сейчас сотворил очередную шутку над бурильщиком: заело где-нибудь щетки, и пока их не почистишь, ни за что не побреешься, а в избе никого, все, кроме свободной вахты, на буровой — пришлось Жименко в таком виде и появиться в столовой, чтобы выклянчить бритву взаймы.
— Возьми-таки, теть Оль. — Косых, отвлекая внимание от бурильщика, протянул копалуху поварихе, встряхнул нетерпеливо. — Я даже опалил ее. Специально… На дровах.
— Как же, на дровах… А соляркой почему припахивает?
— Так дрова же соляром разжигают.
— Знаю, что не соплями. Кулинар!
Тетя Оля по доброте своей готова была оплакать любого снятого на охоте зверя или птицу.
«Хорошо, что хоть сосед не настучал ей про Катьку, — подумал Косых и покосился на Поликашина, — не то б она устроила сейчас…»
— Вари сам! — отрубила тетя Оля.
— Ну и… — вскинулся было Косых, но договорить не договорил — смелости выругаться на людях не хватило, уцепил копалуху за скрюченные лапки.