Сахара и Сахель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перейдя перевал, наш небольшой караван развернулся на равнине и опять построился в походном порядке, который мы приняли в начале пути. Мы шли с севера на юг прямо к Себа-Руус и должны были достигнуть ее только послезавтра.

Впереди едут всадники числом около тридцати, позади верблюды, подбадриваемые пронзительными окриками и свистом погонщиков, впереди всех наш хабир, затем господин Н., чья крупная белая лошадь всегда опережает других на несколько сотен метров, хотя идет шагом, рядом с ними, почти вплотную, двое или трое верховых слуг — красивых молодых людей в белом на вертких кобылах белой и серой масти, но снаряженных небрежно, как на прогулку, и почти без оружия, лишь один везет двуствольное ружье своего хозяина и его широкую джебиру[33] из рысьей шкуры на луке своего седла.

Меня можно найти чаще всего в стороне или рядом с самыми молчаливыми спутниками, это позволяет мне оставаться наедине с собой, либо часами разглядывая проплывающие мимо белые бурнусы, лоснящиеся от пота крупы лошадей, седла с красными дужками, либо наблюдая за приближающейся рыжей тучей верблюдов, следующих в походном порядке, с вытянутыми шеями, на страусиных ногах, и живописной поклажей, водруженной на их спины.

Кроме сопровождающих всадников и слуг с нами едут три амина мзабитов[34] со свитой; они, надо думать, должны разрешить политические осложнения, возможные в области Мзаб. Один из них — рослый и суровый, в боевом снаряжении — гордо восседает на красивом черном коне в богатой серебряной сбруе, покрытом пурпурным бархатом и широким куском пунцовой материи.

Второй, амин Бени Изген, — маленький старичок с приветливым лицом, добрыми глазами, с белой вьющейся бородой и беззубым ртом.

Третий, которого зовут Си Бакир, — человек средних лет, с открытым, веселым лицом, очень маленький, но необычайно тучный — восседает колобком на небольшом муле в чистой попоне, на толстом матрасе из джерби[35] вместо седла. Это добрый и состоятельный буржуа, владелец мавританских бань в Алжире. Его сын учится в Берриане. Он с равной любовью рассказывает о своем сыне, своих банях и знаменитых финиках, растущих у него на родине.

Одет он по-домашнему: на ногах добротные шерстяные носки и туфли из черной кожи. У него нет никакого оружия. Он обороняется только от солнечных лучей, и орудием защиты ему служит соломенная шляпа, самая большая, какую я когда-либо видел, огромная, как зонт от солнца; он снимает или надевает ее в зависимости от того, ясное ли небо или затянуто облаками.

Си Бакир относится ко мне дружески, и мне нравится путешествовать в его обществе. Он знает по-французски столько же, сколько я по-арабски, что делает наше общение очень забавным, но вряд ли полезным.

В восемь часов, когда уже совсем стемнело, мы прибыли на место бивуака и спешились среди палаток племени улед-моктар, где намеревались провести ночь.

Ни продолжительность перехода (мы сделали три лишних лье), ни недостаток воды с самого утра не отвлекли Си Бакира от милой беседы, он досказывал несколько туманную историю появления его состояния и обещал мне рассказать во время следующего перехода о своем сыне. Любезный старик скрепил нашу завязавшуюся дружбу тем, что почтительно придержал мое стремя, когда я слезал с лошади, от чего я тщетно пытался отказаться.

На следующий день, в полдень, после небольшого пяти- или шестичасового марша, мы разбили лагерь в Айн-Узера; это был печальный бивуак — самый печальный, без сомнения, на всем пути — на берегу зловещего илистого болота, ощетинившегося зеленым тростником среди беловатых песков. Айн-Узера расположен в низменной части равнины, которая простерлась на пятнадцать лье на север, на девять лье на юг, а на востоке и западе границ ее вообще не было видно. Многочисленные серые грифы и стаи ужасных ворон хозяйничали у источника в момент нашего появления: неподвижные, со сгорбленными спинами птицы выстроились рядами по берегам водоема. Издали я принял их за людей, которые, как и мы, спешили напиться. Понадобился ружейный залп, чтобы рассеять этих хищных бродяг.

В этой суровой стране источник всегда встречаешь как благодеяние, даже когда вода в нем теплая и зловонная, как в тоскливом болоте Айн-Узера. С благодарностью черпаешь воду и чувствуешь себя счастливым, наполнив бурдюки для завтрашнего перехода, заведомо зная, что на пути не будет ни одного источника.

Птицы улетели, и мы остались одни.

Насколько хватало глаз, равнина была пустынна, и наш бивуак скрылся в складках местности. Все же к вечеру подошел маленький караван из пяти верблюдов и трех погонщиков и остановился рядом с нами, на самом берегу источника. Развьюченные верблюды принялись щипать траву, три путника сложили в одну кучу все телли[36] и улеглись рядом. Они не разожгли огня, вероятно, им нечего было готовить. Наутро мы едва различили этот караван уже в лье от нас на юго-востоке.

В усталости ли было дело или в странном воздействии местности? Не знаю, но весь этот долгий хмурый день мы проспали в палатках. Я был подавлен первым впечатлением от пустынной страны. Вряд ли мое чувство можно сравнить с впечатлением, которое производит прекрасная страна, смертельно пораженная и приговоренная к вечному бесплодию. Это уже был не костистый скелет Богари — ужасный, странный, но по-своему стройный, а нечто огромное, бесформенное, почти бесцветное, ничто, пустота, забытая богом; ускользающие контуры, смутные очертания; позади, впереди, повсюду земля покрыта бледно-зеленым покрывалом с сероватыми, зеленоватыми или желтоватыми пятнами. С одной стороны возвышалась Себа-Руус, семь голов, едва освещенная тусклым заходящим солнцем, с другой — высокие горы Телля, еще менее четкие в бесцветном тумане, и надо всем небо в тучах, хмурое, с белесыми пятнами, откуда солнце уходило без торжества, как бы с холодной улыбкой. В глубоком безмолвии только легкий ветерок, пришедший с северо-запада и медленно несущий нам грозу, вызывал шорох в зарослях болотного тростника.

Целый час я провел, лежа у источника, наблюдая эту бледную страну и бледное солнце, прислушиваясь к легкому и грустному ветерку. Даже наступление ночи не могло сделать местность более глухой, унылой и заброшенной.

Во время перехода или у источника в тот день удалось подстрелить: гангу — красивую куропатку с красным клювом и лапками, интересной серо-желтой окраски с каштановым ожерельем (мясо у нее жесткое, неприятное на вкус); большую, с перепончатыми лапами птицу перламутрово-серого цвета, с черными головой, клювом и лапками, с длинными и острыми, как у чайки, крыльями; маленького круглого болотного кулика, более серого, чем кулик во Франции; горлицу; двух вяхирей аспидно-лазурного цвета, которых я впредь буду называть голубыми голубями; и, наконец, двух прекрасных уток, более крупных, чем наши, в красивом оперении абрикосового оттенка.

Мы находимся в Айн-Узера, преодолев более половины равнины. Остается восемь или девять лье до следующей стоянки — Гельт-эс-Стель. Веселое утреннее солнце, предстоящий переход к горе и менее голой равнине, оживленной разбросанными кое-где фисташковыми деревьями, даже Айн-Узера, ставший на рассвете менее мрачным, — все это оживило и меня.

Итак, несмотря на длинную и не слишком приятную остановку под палящим солнцем среди зарослей альфы, несмотря на такой же, как вчера, завтрак, почти без воды, я добрался до перевала Себа-Руус, открывавшего путь в долину Гельт-эс-Стель, свежим и почти довольным.

Здесь местность полностью изменила свой вид, кажется, что сбился с дороги и вернулся на Север. Склоны гор со странными очертаниями — вместо скал каменная россыпь — поросли соснами. В долине тоже много сосен и довольно красивых дубов, и растут они не на плодородной равнине Улед-Наиль, а на пути в пустыню.

Здесь мы встретили небольшой отряд французских солдат, строивших караван-сарай.

За три долгих дня, проведенных в переходах и на стоянках, на этой равнине, предвестнице южных пустынь, мы видели в первый день дуар кочевников, во второй — мальчика, пасущего в зарослях альфы стадо худых, низкорослых верблюдов, и трех путешественников, с которыми уже встречались у источника, в третий — никого.

Здесь, на перевале, я встретил солдата-сапера; он сидел на дереве и обрубал ветви. Я испытал истинное удовольствие, услышав из листвы французское приветствие, и попросил показать мне дорогу к источнику. Сапер ответил, что я найду его, пройдя еще пол-лье по лощине, там, где увижу две большие смоковницы, три палатки, окруженные соломенными шалашами, и каменщиков за работой. Указания были точны. Больше в Гельт-эс-Стеле ничего примечательного отметить не удалось. Я должен добавить, что деревья здесь, хотя их и много, будто камни, скорбны и безжизненны. Зимой в этих местах выпадает много снега, а летом стоит невыносимая жара.

Я чуть не забыл рассказать о гостеприимстве, которое оказал нам господин Ф. де П., молодой офицер инженерных войск, заточенный в Гельт-эс-Стеле со своим небольшим отрядом солдат-строителей. Его миссия тяжела, но он находит утешение в надежде, что через полтораста или двести бессонных ночей безмолвие пустыни откроет ему свои тайны, а скука отступит пред его терпением.

За Гельт-эс-Стелем снова попадаешь на равнину и с трудом различаешь на горизонте, как при выезде из Богари, цепь небольших гор, тянущихся с востока на запад и сливающихся с голубизной неба. Отбросим — это не уменьшит интереса к путешествию — круглые подушки гор Гельт-эс-Стеля, и от Богара до Соляных скал останется однообразное пространство в тридцать четыре — тридцать пять лье, которое сохраняет, несмотря на различие почв, определенную окраску. Самые близкие к нам равнины желтоватого цвета, уходящие вдаль, имеют серо-фиолетовые тона, и все завершает полоса пепельного оттенка, такая тонкая, что на картине пришлось бы передать ее одной чертой, — именно она определяет глубину пейзажа, и за ней угадываются огромные пространства. Местность же, наоборот, очень разнообразна, там встречаются то болота, то пески, как на подступах к Соляным скалам, то она покрыта густыми зарослями альфы или полынью, морским портулаком (ктафом) и пахучим розмарином, реже — колючими кустарниками, а иногда дикими фисташковыми деревьями.

Фисташковое дерево — дар провидения в этой стране без теней. Оно густое, ветвистое, ветви его растут вширь, а не вверх и образуют настоящий зонт от солнца до пятидесяти-шестидесяти футов в диаметре. Оно дает небольшие красные плоды, собранные в грозди, сочные и кисловатые; ими, за неимением лучшего, утоляют жажду. Каждый раз, когда караван проходит мимо одного из этих красивых деревьев с темной лоснящейся листвой, все собираются вокруг него, верховые погонщики становятся коленями на спины верблюдов, чтобы достать до ветвей, рвут плоды и бросают их горстями товарищам; верблюды, вытянув шеи, тоже насыщаются плодами и листьями. Белые полуденные лучи наталкиваются на круглую шапку кроны. Снизу все кажется черным. Голубые блики пронизывают кое-где сеть ветвей. Вокруг пылает выжженная равнина. Сероватая пустыня скрылась под рыжими брюхами сгрудившихся дромадеров — короткая передышка. Затем по резкому свистку башамара животные поднимаются, и караван возобновляет свой путь под палящим солнцем. Альфа — полезное растение, оно служит кормом для лошадей; на востоке из нее плетут разные изделия, а в Сахаре — циновки, шляпы, сосуды, горшки для молока и воды, большие блюда для фруктов и прочее.

В зарослях альфы прячутся зайцы, кролики, ганги. Но я не знаю растительности более наводящей тоску на путешественника, а она, к сожалению, завладевает равниной на многие лье. Представь себе невзрачные пучки травы, растущие там и сям на бугристой земле, видом и цветом напоминающие низкорослый тростник, волнующиеся, словно волосы, при малейшем дуновении ветра, который в альфе постоянен. Издали заросли альфы кажутся огромной нивой, поблекшей, не успев налиться золотом. На близком же расстоянии видишь, что они образуют лабиринт, бесконечные меандры, по которым можно продвигаться лишь зигзагами, спотыкаясь на каждом шагу. Усталость от ходьбы усиливается обескураживающим видом однообразной зеленой, как болото, степи перед глазами, лишенной каких бы то ни было ориентиров, так что приходится наваливать кучи камней, чтобы обозначать дорогу. В зарослях альфы никогда не бывает воды, и ничто другое не может расти на этой сероватой песчаной почве.

Я предпочитаю почвы каменистые, сухие, жесткие, солоноватые, поросшие розмарином и полынью, — там чувствуешь себя хорошо, идти легко, цвет растительности приятен, хотя она совсем бесплодна, и можно увидеть целый мир копошащихся под ногами, ползающих, убегающих и извивающихся друзей солнца, проводящих долгие сиесты на теплом песке. Бесчисленное множество ящериц. Они похожи на наших самых маленьких степных ящериц и двигаются с ловкостью, которая, кажется, удвоилась от радости жизни под ярким солнцем. Крупные пресмыкающиеся встречаются редко. У них лоснящаяся кожа, желтое брюшко, спина в крапинку, изящная вытянутая головка, как у ужа. Иногда растянувшаяся, так что издалека ее можно принять за корявый сук, или свернувшаяся вокруг стебля полыни гадюка поднимает головку при вашем приближении и, не теряя вас из виду, с достоинством уползает в свою нору. Крысы величиной с небольшого кролика, ловкие, как ящерицы, лишь показываются и тут же исчезают в ближайшей норе, будто у них нет времени выбрать убежище, а возможно, они везде чувствуют себя как дома. Я едва успевал разглядеть маленькие белые крапинки на серой шкуре, когда они убегали от нас. Но среди этого бессловесного народца, уродливого и ядовитого, на этой бледной земле, среди серой полыни и портулака летают и поют жаворонки, как во Франции. Та же величина, то же оперение, те же песни. Этот вид хохлатых жаворонков не объединяется в стаи, а живет парами. У нас их видишь печально прохаживающимися по заброшенным полям, а чаще на обочинах больших дорог, вблизи камнедробильщиков и пастухов. Они поют в самое тихое время суток, когда почти все птицы замолкают, вечером, незадолго до захода солнца. С вершин облетевших миндальных деревьев отвечают им другие осенние певцы — малиновки. Эти два голоса со странной нежностью передают октябрьскую грусть. Один из голосов более мелодичен и похож на песнь-плач, другой — глубокий и страстный.

Я спрашиваю тебя, что делают здесь, в Сахаре, сладкоголосые птицы, воскрешающие во мне все то, что я люблю на родине? Для кого поют они здесь, в соседстве со страусами, с угрюмой компанией антилоп, бубалов, скорпионов и рогатых гадюк? Кто знает? Возможно, без этих птиц некому было бы приветствовать восходящее солнце. Аллах акбар! — «Аллах — велик, и нет выше его».

В утренний час, когда меня охватили воспоминания, эти и другие, о стране, которую я увижу вновь, «если будет угодно богу», мы добрались почти до середины равнины, и в поле нашего зрения возникли дуар и огромные стада, принадлежащие племени улед-диа, входящему в более крупное племя улед-наиль. Дуар улед-диа — первый, встреченный нами в Сахаре после ночной стоянки в лагере племени улед-моктар.

[33] * Джебира — накидка

[34] * Мзабиты — последователи магрибинской разновидности религиозной секты ибадитов, восходящей к хариджитам VII в.

[35] * Джерби — ткань, выделываемая на о-ве Джерба (Тунис)

[36] * Телли — выделываемая в Телле (на побережье Алжира) ткань с вышитыми узорами. Здесь — сумки для перевозки грузов