Свои: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Среднего брата, Тихона, другая блажь обуяла.

Едва исчислять научился, — покоя от него не стало. То к батюшке с вопросами лезет: а почто у нас овса столько, а ячменя эстолько. Тот про жито, про корма буркнет: отстань, мол, — так Тиша к матушке бежит: а колико чего сеяно было и колико чего урожайного снято. И цифры разные записывает, шепчет над ними, складывает, вычитает... Старик-Можаев, хоть и ворчал, да радовался — хозяин растет. Даже в училище сельскохозяйственное его определил (спасибо Герасиму, оплачивать помогал). Как окончил Тишка училище, отец за «вумные» разговоры взялся: покажи-ка силу, наука. А парня на сказки вдруг потянуло: то мандарины в теплице выращивать мечтал, то павлинов разводить. Вот тебе и штука, вот и думай, как малого на землю вернуть.

На то время у хозяина Новоспасского нужда в человеке явилась. Точнее сказать, не у самого хозяина, — у брата его. Брат тот в Воронежской губернии проживал, и хотя сам чинов тоже княжеских был, хозяйство свое самолично вел, журналы специальные читал, в переписке с видными заводчиками и с самим Андреем Тимофеевичем Болотовым[18] состоял и даже хозяйство Орловых — и при Алексее Григорьевиче, и позже, при дочери его, Анне Алексеевне, — не раз осматривал. При этом умел свои знания на деле применить. Недаром экономия его, хоть и меньше тамбовской была, а доходу поболе приносила. Однако, занедужило Его воронежское сиятельство. Врачи европейский климат прописывали, а ему хозяйство оставить было не на кого. Вот и искал человека, чтоб не пил, не воровал, мужикам спуску не давал и хозяйские установления соблюдал; пока человека в дело введет, пока сам лечиться будет, — года на два службы искал.

А тут Тихон, — грамотный, всему обученный, как и все Можаевы честный, в пьянстве и драках не замеченный. Чего еще надо? К тому же у Их тамбовского сиятельства насчет Тихона своя мыслишка была: от Новоспасского доходов все меньше и меньше, имение того гляди убыточным станет, а вот ежели бы Тихона, да после воронежской службы, да к себе в имение поставить… И чем выгодней представлялось князю задуманное предприятие, тем больше сомнений вызывал юный возраст самого Тихона: а ну как мужики слушать юнца откажутся? хватит ли у него силенок супротив них пойти? С этим к Можаевым и пожаловал.

Тихон, выслушав предложение, выказал совершенную готовность и даже охоту к службе в Воронеже. Батюшка Можаев хоть и достаточно крепок был, чтоб семью без Тихона поднимать, а на душе заскребло: для кого ж он о Белой печется, коли птенцы так и рвутся гнездо родительское оставить. (Герасим в то время о своей типографии более, чем о родной деревне заботился.) Но тут уж давняя верность семейству княжескому верх взяла. Коли прошлым повязаны, так нечего и развязываться. Да и Воронеж этот — на время только.

А уж как по Тамбову холера пронеслась да Герушку оплакали, батюшка-Можаев и счастлив был, что Тиши беда не коснулась. В Воронеже и порядку более сохранялось, и болели меньше.

Как время прошло, вернулся Тихон взрослым, деловым и решительным: сам вопросами задавался, сам ответы себе находил, из Петербурга арифмометр Однера выписал, тут и батя не нужен стал, — сам-один исчислял, колдовал, расписывал и однажды так подытожил, что ежели те земли, что у Их сиятельств, хозяев Новоспасского, облогом[19] супротив Белой лежат, в наем взять, да все пшеницей засеять (дело по тем временам новое), да хорошего покупателя на урожай найти, то через два-три года прибыток такой составится, что дом в Саратове или в Царицыне, словом, у самой Волги купить можно будет. А там и торговля другая. А коли к тому еще крупорушкой обзавестись…

— Ну-ну, — не спешил восторгаться батюшка. — Здесь растить, там продавать… Толково. Ты сам-то к земле аль к торговле намерений больше имеешь?

— Я-то? Я управляющим к князю пойду, — уверенно ответил Тихон.

— Вона как!

— А что? Он уж сколько раз звал! Вот и пойду. И князю угодим, и денег получим. Плохо ль?!

— Отчего ж плохо? Коли б ты в крепостном звании был, аль в долгах, а то инвалид какой, — отчего ж княжеской экономией не заняться? А то ведь молодой, здоровый, свободный! Хочь так живи, хочь в купцы иди. А будешь как дворовый. Зря что ль предки наши волю себе отыскивали?

— Эка важность! У графа Орлова крепостные получше нашего сиятельства одеваются, — кивнул Тихон в сторону Новоспасского, — по заграницам на хозяйский кошт по полгода живут. Крепостной конторщик перстня царского запросто удостоиться может. Вот такая воля по мне. А твоя воля что? Землю пахать да назём[20] раскидывать?

— А хочь и пахать… — квакнул Можаев-батюшка. — Ты вот про графа сказал, про конторщика… Оно хорошо, когда перстень, а ежели голодом заморят или задерут до смерти?

— Тише вы, про смерть-то, — вмешалась матушка-Можаева. — Накличите… Мало вам Герушки.

На глазах ее выступили слезы, и сын с отцом осеклись, чтобы не растравлять горьких воспоминаний.

В холеру говорили знающие люди, что хворь эта от самого человека рождается, потому как иначе ей взяться неоткуда. То есть потому человек ею и болеет, что он человек. Будь он, например, дичью или скотиной — там и болезни птичьи да коровьи. От стерви и падали чаще всего приключаются.

Другие говорили, что мор этот от малюсеньких животных приключается, но мало кому в это верилось. От такусеньких тварей может ли столько бед быть?! Объясняли, что тварей этих много в человеке собирается. «Да если б их много было, неужто не разглядели бы. Гнус и тот как собьется в тучи, разве слепой не увидит, — задумывался батюшка-Можаев. — А ежели и вправду? ежели есть такие букашки, что могут в человека влезть, бесстыдство и злобу в душе посеять? Может, они еще какие беды в себе несут? Может, и к Тихону забрались уже мошки злочинные? — и все внимательнее приглядывался отец к сыну, и порой чудилось ему, что слышит он дыхание этих тварей и страшно становилось старику. — Спаси, Господи! не остави ны заступлением Твоим!»

Воронеж не просто изменил Тихона, и не в том дело, что возмужал парень вдали от дома. Душа его будто переродилась, жестче, холодней стала. На Белую как на условие задачки смотрел: к лошадке любимой как прежде не бежал; собаку, с которой мальцом играл, походя пнул под брюхо и дальше как ни в чем ни бывало пошагал; про крестьян да наемных работников: «другая сила нужна, — говорил, — машинная, механическая». На Ваньку несколько дней, как на червяка какого-то косился (тот от брата, большого да взрослого, глаз отвести не мог, — все-то он знает, все его слушают! а картуз какой! из черного крепа, с лаковым козырьком, со шнурочком шелковым по жесткому канту), наконец, подозвал однажды братца:

— Ну-с, молодой человек, расскажите-ка, сколько это четырежды семь будет?

Ванька хоть и не ждал экзамена, взялся считать, — может, картуз примерить дадут:

— Семь да семь — четыре надесять. Четыре на память, един в уме держи, — крепко загнул он мизинчик, краснея от стараний. — Четыре да семь — един надесять. Един на память, един в уме держи, — загнул он безымянный пальчик. — Да еще один…

— Что ж это вы, юноша? Складываете… Да еще на пальцах? — прервал его Тихон. — Другой бы давно ответил, и молодцом был. А вы воздух ковыряете. Как же вы радикс из бисурсолида[21] исчислять предполагаете, ежели простейших правил до сих пор изучить не изволили…

Ванька от такой тарабарщины даже не обиделся, — растерялся. Разжал ладошку и уставился на нее, будто ожидал увидеть там нечто небывалое, хотя бы тот же «радикс», о котором Тихон говорил.

— Вот-вот, и будете руки тянуть… Как христорадец… — криво усмехнулся Тихон, да вдруг такую затрещину братишке отвесил, что звон от нее по всему двору пошел.

Ванька будто ослеп на миг, даже слезы выступили, но это уж скорей от обиды, чем от боли. Бывало, перепадало ему, к примеру, за яблоки соседские. Будто своих нет. Но вот так, запросто, — этого Ванька понять не мог. Можаевы, конечно, среди людей жили. Знали, что по-разному в домах бывает. У казаков, говорили, много бьют, среди городских подлинные изверги встречаются, у Тингаев, богатеев азорских, розгой поучить любят, — там это вроде обычая. А Можаи людей берегли, понимали: хороший работник сыт и здоров должен быть. Голодный да битый много не наработает. Тут подумаешь, прежде чем руку-то поднимать.

— Буде, — одернул старик-Можаев, с укором взглянув на Тихона.

— А что? Как есть говорю, — учительским тоном ответил тот.

Но уж извиняться не стал.

Тихон все-таки устроился в Новоспасское, — сначала помощником управителя, потом вместо него. Вскоре имение князя в гору пошло, выросло и хозяйство Можаевых. Они и впрямь записали за собой земли через дорогу от Белой, засеяли их белыми хлебами, а как урожай сняли — продали быстро и выгодно. Скоро рядом с перекрестьем монастырской дороги и тракта, со стороны пшеничных полей, место под церковь в память о Герасиме отвели. Пока строительство шло, вдова за работниками приглядывала, кормила их, стройку охраняла, да и сама рядом с церковкой прижилась. Там же ей с сыночком-Мишенькой избушку малую поставили. А Белая — меж обителью и церквой (в народе ее «Герасимом» прозывали), как в благодатных объятиях оказалась.