— Но у этих женщин столько опыта, — дрожа, сказала девушка. — Они столько готовили и пекли на протяжении многих лет…
— Но ты же делала то же самое в семье.
— Да, но это не одно и то же. Я училась по кулинарной книге. И у меня не было опытных учителей.
— Зато ты все узнала сама, и никакая старая клуша не стояла сзади и не диктовала тебе, что надо делать. Ты готовишь так хорошо, что я скоро растолстею.
— Твоя мать так не думает. И твой брат что-то пробурчал о булочках новобрачной…
— Это всего лишь старая шутка, которая нравится Чарльзу. Не волнуйся об этом. — Он снова поцеловал ее. — Будь уверена в своих силах, дорогая. Ты обязана победить.
— О, Грегори, ужасно приятно, что ты это говоришь, но я чувствую такую неуверенность…
— Если бы судья был человеком и увидел тебя, то сразу стало бы ясно, кто получит первый приз. Я ведь уже говорил тебе, что ты прекрасна…
Ронар перестал к ним прислушиваться. Он считал человеческие любовные ласки такими же отталкивающими, как и человеческую еду.
Он прослушал еще несколько перешептываний. А затем вошел доктор Кэбэнис.
Он поглядел вокруг доброжелательным взглядом профессионального врача, улыбнулся, поздоровался с несколькими знакомыми леди так, словно был свидетелем приватного стриптиза их душ, а затем пошел прямо к сцене.
— Как вы, Ронар?
— Прекрасно, доктор. Вы здесь для того, чтобы наблюдать за мной?
— Мне кажется, это едва ли необходимо. Меня интересуют результаты соревнования. Моя жена тоже испекла пирог.
— Я и понятия не имел, что изготовление сладких пирогов является такой важной частью человеческой деятельности.
— Все, что требует мастерства, может стать у нас популярным. Между прочим, Ронар, я надеюсь, что вы не чувствуете себя обиженным.
— Обиженным, доктор? Что вы имеете в виду?
— Ну-ну, вы отлично меня поняли. Люди все еще не доверяют вам. Я могу судить об этом потому, что они держатся от вас на расстоянии.
— Я принимаю во внимание человеческие слабости. Слабости и недостаток уверенности в себе. У этих мужчин и женщин не было возможности пройти углубленный курс психологического лечения, который прошел я. Я не ожидаю от них слишком многого.
— Вы заработали очко, Ронар.
— Но можно что-нибудь сделать для них, доктор? Какое-нибудь лечение, которое можно им законно устроить?
— Можно, но оно должно быть строго добровольно. Видите ли, Ронар, вас считали животным, и психопреобразование было необходимым, чтобы спасти вам жизнь. Но эти люди изначально имеют права. В том числе и право оставить их в покое со всеми их болячками. Кроме того, никто из них не болен настолько тяжело, чтобы представлять опасность для окружающих. Они никому не наносят вреда.
Насчет последнего Ронар чисто по-человечески сомневался. У него так и вертелся на языке вопрос: «И ваша жена, доктор? Люди задаются вопросом, как вы можете с ней жить». Но он поборол это искушение. Он мог сопротивляться и более серьезным искушениям.
Гонг издал мягкий, глубокий звук.
— Надеюсь, Ронар, — сказал доктор Кэбэнис, — у вас нет никакой обиды на меня на этой сцене. Я бы очень не хотел думать, что моя жена не заняла первое место только потому, что судья оказался пристрастен.
— Не беспокойтесь, доктор. Я горжусь своей работой. Я выберу действительно лучшего.
— Конечно, и то, что пироги только пронумерованы, а не подписаны именами своих создателей, весьма упрощает дело.
— Это имело бы значение для человеческих судей. Но не для меня.
Снова прозвучал гонг, на этот раз более громко. Постепенно все смолкли. На сцене появился человек при полном параде, с желтыми шевронами на боках шорт и хвостами, свисающими с боком и спереди. Глаза его сияли настолько теплым приветствием, что почти скрывали страх.
— Как поживаете, Ронар? Я счастлив вас видеть.