Я почти выкрикиваю это, но тут же понимаю, что это не совсем правда. Они впустили бы Сэма Кейда, но Сэм… было ли у него время, чтобы сделать это? Да. Он видел, как я бегу вверх по холму. Это давало ему по меньшей мере час, чтобы прийти сюда и сделать… что? Уговорить их впустить его, каким-то образом похитить моих детей, да так, что на нем не осталось ни единой отметины? И куда бы он их отвез? Нет. Нет, я не могу поверить, что это сделал Сэм. Это бессмыслица как с эмоциональной, так и с логической точки зрения. Мои дети сопротивлялись бы, как дьяволы. Но когда я остановилась возле его дома, на Сэме не было ни капли крови. И Кеция увидела бы его.
«Если только они не действовали заодно».
Я чувствую, что он думает то же самое обо мне. Пытается вычислить, как я могла сделать это со своими детьми. Мы снова не доверяем друг другу, и, возможно, в этом и был весь смысл.
«Кто еще? Кто еще, кроме Сэма?» Не думаю, что мои дети впустили бы в дом Кецию Клермонт, несмотря на то, что она им понравилась и что она представительница власти. Детектива Престера? Может быть.
А потом до меня доходит ужасная, холодная истина, от которой все внутри сжимается. Я забыла кое о ком. Кое о ком, кому они доверяли. Кое о ком, кого они впустили бы в дом без сомнений, потому что раньше я доверяла ему настолько, что оставляла их с ним. Хавьер Эспарца. Хавьер, который исчез из тира сразу же после того, как отдал мне патроны.
Его машины не было на стоянке тира, когда я уходила. Он мог знать код от системы сигнализации. Он видел, как я включаю и отключаю ее, видел, как это делают дети. Хавьер Эспарца прошел военную подготовку. Он знает, как похищать людей – как похищать их тихо.
Я пытаюсь сказать это – и не могу. Не могу издать ни звука. Мои легкие горят, и я лихорадочно втягиваю воздух, чтобы охладить их. Игровой контроллер Коннора в моих руках кажется теплым, словно живое тело, и я думаю о том, что тело моего сына сейчас уже может быть холодным, он может быть… но мой мозг протестует, он не дает мне закончить эту мысль. Хавьер, который легко мог взять дробовик из тира, из багажника своей машины. Хавьер, которому я доверяла присматривать за моими детьми. Которому они верили настолько, что могли впустить его внутрь, отключив сигнализацию. Который мог легко узнать у детей код и, выходя, снова включить ее.
«Ты кое о чем забываешь», – шепчет мне голос Мэла. Я вздрагиваю, потому что не желаю слышать этот голос в моей голове, особенно сейчас. Но он прав. Я кое о чем забываю…
– Я позвоню в охранную фирму, – говорит Кец. – Нужно, чтобы вы дали им разрешение передать данные мне. У них должны быть записи того, когда сигнализация включалась и выключалась…
– Камеры! – выпаливаю я и кидаюсь туда, где оставила заряжаться планшет. Камеры передают все, что видят, на это устройство. Я смогу точно увидеть, что произошло.
Но планшет исчез. Шнур сиротливо свисает из розетки.
Я беру его конец, словно не могу поверить, что планшета здесь нет, и безмолвно смотрю на Кецию – как будто она может это исправить. Она хмурится.
– У вас есть камеры? Они подключены к охранной системе?
– Нет, – отвечаю я. – Нет, они установлены отдельно, у меня был планшет…
Я не знаю, что заставляет мой мозг перескакивать с одного на другое; это происходит так быстро, что мысли сливаются в одну размазанную фразу, что-то насчет того, что детей нужно хранить в сейфе, а потом я осознаю́, о чем действительно забыла.
Комната-убежище.
Я резко выпрямляюсь и бросаюсь мимо кухонной стойке к стене. Сэм и Кеция озадаченно смотрят на меня.
Комната-убежище, построенная в этом доме его прежними богатыми владельцами, скрыта за подвешенной на петлях панелью в углу кухни, около стола. Я с силой отталкиваю стол, так, что он едва не врезается в идущую следом Кецию, и неистово нажимаю на панель. Она должна отскочить на пружинных петлях, однако остается на месте. У меня возникает странное ощущение нереальности, как будто я придумала само существование этой комнаты, как будто действительность вокруг меня сместилась и я попала в какую-то другую, искаженную версию моей жизни, а комната-убежище исчезла вместе с моими детьми. Нажимаю снова, снова и снова, и наконец дальний угол панели со щелчком отходит. Я рывком распахиваю ее. За панелью прячется толстая стальная дверь, рядом с ней в стену вмонтирована панель с клавишами.
По цифрам размазана кровь. Когда я ее вижу, у меня перехватывает дыхание, но в то же время это означает, что они внутри, они в порядке. Другого варианта нет.
Набираю шифр-пароль, но мои пальцы сильно дрожат, и я ошибаюсь. Задерживаю дыхание и заставляю себя действовать медленнее. Шесть цифр. На этот раз я ввожу их правильно, раздается писк, зажигается зеленый огонек. Я поворачиваю ручку и кричу: «Коннор! Ланни!» – еще до того, как отходит язычок замка.
В убежище все перевернуто вверх дном. Бутылки с водой, скинутые с полки, разбросаны по полу, а коробка с протеиновыми батончиками опрокинута, упаковки валяются повсюду. Некоторые из них растоптаны во время драки.
Здесь тоже кровь. Капли. Длинные дорожки – от движения. Маленькая лужица почти в самом углу, под желтой табличкой с надписью: «Осторожно: зомби!» Табличкой Коннора.
На полу валяется сломанный арбалет. Он тоже принадлежит моему сыну, потому что он в восторге от персонажа какого-то фильма о зомби – тот был вооружен арбалетом. Стационарный телефон с толстым проводом отодран от стены и валяется, разбитый, на другой стороне комнаты.
Я неотрывно смотрю на кровь. Она свежая. Свежая и алая.
Моих детей здесь нет.
Я была так уверена, что найду их здесь… я целую минуту стою и смотрю, не понимая: они должны быть здесь, все остальное – полная бессмыслица. Это их укрытие, их место безопасности. Их спасение. Никто не мог добраться до них здесь.
Но кто-то добрался. Они были здесь. Они сражались здесь. Они истекали здесь кровью.
И они исчезли.
Кидаюсь к единственному возможному укрытию в этой комнате – маленькому туалету. Его дверь сделана из матового стекла, и я уже вижу, что за ней никого нет, но распахиваю ее – и давлюсь ужасом, когда вижу пустую чистую каморку.
Я стою на месте, совершенно неподвижно, и безмолвие комнаты проникает в меня, подобно холоду. Отсутствие моих детей – как открытая рана, и кровь такая красная, такая свежая, такая ослепительно яркая…