– Да, – тихо говорю я. – Знаю. Это жутко.
У меня ощущение, будто я сбрасываю со своих плеч тяжелые валуны, рассказывая ей об этом. У меня кружится голова от ощущения легкости. От ощущения безопасности.
Далия по-прежнему держит меня за руку, и я чувствую каждую бороздку на подушечках ее пальцев, каждый удар ее пульса. Мне жарко от солнца и лень шевелиться, и впервые за долгое время весь хаос внутри меня прекращается.
– Слушай, – говорю я, – у тебя все еще фигово с испанским?
– Совершенно фигово, – отзывается она и смеется – не потому, что это забавно, но от облегчения, что мы сменили тему. – No se habla[36], правда-правда. – Но смех быстро умолкает, и она бросает на меня взгляд из-под густых бархатистых ресниц. Ресницы у Далии пышные и мягкие, не то что мои, которые слипаются «стрелками», когда я их крашу. Сегодня на мне вообще нет макияжа, и сейчас я чувствую себя голой. Глаза у Далии голубые, очень яркие, как озеро в ясный летний день, с легким оттенком зелени вокруг зрачка. Она одета в толстый свитер, куртку с капюшоном и черные перчатки без пальцев. Отдельные пряди ее белокурых волос окрашены в зеленый цвет – изумрудный у корней и выцветающий к кончикам. Она похожа на русалку-панка.
– Так вот, – говорит Далия. – Я написала тебе миллиард эсэмэсок. Засыпала сообщениями. Но ты так и не ответила.
– Я не могла, – отвечаю я. – Нам пришлось выбросить все наши телефоны и купить новые.
– Потому что… потому что вас искали копы?
– Не копы, – поправляю я. – Мы не сделали ничего плохого. Нет, это из-за моего отца. Он сбежал из тюрьмы.
– Да, знаю, но я думала, что его поймали… – Глаза Далии широко раскрываются, она смотрит на меня так, словно я – что-то дивное, трагическое и ужасное одновременно.
– Нет, поймали всех остальных, кто сбежал вместе с ним. Он все еще на свободе. Непонятно где. – Я вздыхаю. – Вот почему я не должна была ни писать тебе, ни звонить, ничего. Потому что мы стараемся сделать всё, чтобы он нас не нашел.
– Значит… тебе нельзя быть здесь?
– Совсем нельзя, и если кто узнает, то на меня жутко разозлятся.
– А-а… и где ты сейчас живешь?
Я хочу сказать ей, очень хочу, и сказала бы, если б это касалось только меня… но это означает отдать в ее руки жизнь Коннора, не только мою, а я так не могу. Я должна заботиться о нем, особенно после того, как мама… оказалась тем, кем оказалась.
– Поблизости, – отвечаю я. – Но я не могу сказать тебе. Это не потому, что я не доверяю тебе, просто…
– Нет-нет, я поняла. Я никому не скажу. Я не видела тебя здесь. – Она поворачивает голову и смотрит на меня в упор, и это просто головокружительно. – Я не хочу, чтобы что-то случилось с тобой, Тана.
От этого у меня перехватывает дыхание, я дрожу и надеюсь, что она этого не чувствует. И снова меняю тему.
– Не знаешь, кто разгромил дом? – Машу рукой назад, в сторону коридора, кухни, всего этого беспорядка.
– А, это… – Далия наматывает прядь своих волос на указательный палец и тянет за нее. Выглядит мило. – Ну, ты же знаешь этого козла Эрни из города? Это он и его дружки-бейсболисты из старшей школы. Копы два или три раза забирали их. Извини. Я собиралась прийти и прибраться, но боялась, что меня тоже арестуют. Мои родители не поняли бы этого. Они вообще мало что понимают. – Снова косится на меня, и я что-то инстинктивно вижу в этом взгляде, а потом снова перестаю видеть, но неожиданно ощущаю жар, вспыхнувший под всеми слишком теплыми шмотками, которые на мне надеты.
Солнце выходит из-за облака, и я чувствую, что потею.
– Всё нормально. По крайней мере, копы забрали их до того, как они причинили еще больше вреда… Слушай, пойдем внутрь, – предлагаю я ей. – Не хочу торчать здесь, где нас может кто-нибудь увидеть.
– Я… – Далия раздумывает над этим несколько секунд. Я соскальзываю со стола и иду к задней двери. «Она уходит», – думаю я и не совсем понимаю, что я чувствую по этому поводу. Горечь, наверное. Я не знаю. Но когда я оглядываюсь, Далия следует за мной. – Конечно.
Открываю дверь и захожу внутрь, потом запираю за нами дверь.
– Извини, – поясняю. – Это правило. Двери всегда должны быть заперты. Я имею в виду, ты можешь выйти из дома, и все такое. Я не собираюсь брать тебя в заложницы.
– Что за фигня, ты ведь видишь, какая в том окне дырища? Какой смысл запираться? – Далия кашляет и морщится. – Фу, что это за вонища?
– Этот придурок Эрни и его дружки раскидали жратву по всему полу. Я прибралась там. Но, думаю, этот запах еще долго будет выветриваться.
– Кстати, Эрни забрал твои игры и все такое. Он хвастал об этом на весь город, как последний рваный гондон, – впрочем, он такой и есть. Боже, как я его ненавижу… Всё думаю – а не порезать ли шины у его тачки?
– Правда?
– Он сейчас только и треплется о том, какая ты сволочь. Я хочу взять бейсбольную биту и расколошматить лобовуху его драгоценной машинки. Ну, то есть порезать ему шины – такой пустяк в сравнении с этим… Почти доброе дело.
[36] Не разговариваю (исп.).