Роман о Розе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

О такой же ситуации говорит в “Фаусте” Гёте. В самых первых строках вспоминаются какие-то видения:

Эти слова указывают, что “Фауст” тоже в чём-то является видением и берёт начато из какого-то загадочного опыта, некогда открывшегося внутреннему зрению Гёте, которого не зря называли не только тайным советником по придворному чину, но и “тайным советником Природы”.

Этот опыт, по словам поэта, очень давний. Но лишь через много лет для Гёте пришло время его выразить, хотя, казалось бы, молодой задор должен был подтолкнуть его сделать это раньше. Он даже спрашивает себя, не остыл ли этот задор. В конце концов, временная перспектива изменяется, и он снова погружается в далёкие картины:

С похожим случаем ранее столкнулся и выдающийся мистик XVII века Якоб Бёме, к произведениям которого проявлял глубокий интерес Гёте. Бёме подошел к созерцанию небесных тайн. “Истинное небо, которое есть наше человеческое собственное небо, куда отходит душа, разлучаясь с телом,...до сей поры было весьма скрыто от сынов человеческих и о нём высказывались различные мнения. Ссорились из-за него и учёные в своих многих странных писаниях и таскали друг друга за волосы, осыпая насмешками и поношениями; и тем бесчестили святое имя Божие и разоряли Храм его и оскверняли святое небо этими хулениями и враждою.

Всегда и всюду люди полагали, что небо отстоит от сей поверхности земли на много сот или тысяч миль и Бог обитает один на этом небе; и некоторые физики осмелились мерить эту высоту и сочинили диковинные вещи”.

Бёме пишет, что и сам прежде считал единственным настоящим небом то, которое образует над землей и звёздами окружность, и что Бог пребывает там один своим особым существом, управляя миром лишь силой Святого Духа. Такие представления привели его к глубокой печали. “А также взирал я и на малую искорку человека, какое могла бы она иметь значение пред Богом по сравнению с этим великим зданием неба и земли... и не могло меня утешить никакое Писание...”. Но, наконец, по словам Бёме, дух его воздвигся к Богу и пробился через врата адовы, Он говорит, что его ликование в духе было таково, что он не в силах это выразить и может сравнить лишь с воскресением из мёртвых. В этом чудесном свете дух его проник зрением все существующее и скоро в этом же свете выросла воля “в великом побуждении описать существо Божие”.

Но дальше он уточняет, что был не в состоянии тотчас же охватить всю божественную сущность и постигнуть её в своём разуме. Для этого должен был пройти немалый срок: “... прошло добрых 12 лет, пока было дано мне истинное разумение”. Бёме сравнивает постижение опыта, который дается в откровении, с молодым деревом, посаженным в землю. Оно приносит плоды не сразу и даже если цветёт, то поначалу цветы отмирают, и немало пройдёт над ним холодных ветров, морозов и снегов, прежде чем оно вырастет и даст плоды. “Так было и с этим духом: первый огонь был лишь семенем, а не пребывающим светом; немало холодных ветров пронеслось над ним с той поры, но воля никогда не угасала. Это дерево нередко также испытывало себя, не может ли оно принести плод и покрывалось цветами, но до сей поры цветы сбивались с дерева ветром: вот оно выращивает ныне свой первый плод”.

Вероятно, и Гийому де Лоррису нужен был немалый срок, чтобы проникнуть в смысл своего видения и суметь его выразить.

События в романе имеют космический охват. Местом действия по сути дела становится вселенная в её средневековом понимании и душа человека. Действующими лицами — люди и боги. Над ними сам Вседержитель. Но при этом большее место в романе занимают не они сами, а мир других существ. Перед нами ожившие аллегории, а происходит здесь самая яркая в средневековой поэзии «психомахия» — душевная битва.

Слово «аллегория» означает иносказание, когда посредством одного хотят выразить совсем другое. Аллегорическое мышление в европейской культуре было развито давно. Еще поэмы Гомера толковали аллегорически. К аллегории обращались софисты. Например, софист Продик произносит речь о двух женщинах, явившихся Гераклу, которые имеют явное аллегорическое значение, подразумевающее два пути.

Но больше всего пытались аллегорически истолковывать Библию. После Оригена аллегорическое объяснение Ветхого Завета стало системой. Ориген начинал с аксиомы, что Писание имеет тройной смысл: буквальный, моральный и мистический. Глупо думать, учил Ориген, что Бог, как садовник, посадил растения в Эдеме. Рай нужно понимать как аллегорию будущей церкви. Библейское высказывание о том, что Бог дал людям кожаные одежды, следует воспринимать не в том смысле, что Бог содрал шкуры с животных, а затем, как портной, сшил из них одежды. Ориген утверждал, что кожаные одежды означают подверженность смерти, которая последовала за грехопадением. Большая роль в аллегорическом толковании Писания принадлежит Августину. Он развивал применительно к истолкованиям учение о том, что буква убивает и лишь дух животворит. Согласно Августину, Священное Писание представляет сплетение символов. В этих образах скрыты тайны веры. Если читать эти образы буквально, то можно уловить лишь поверхностный смысл. Но можно читать их глубоко, находя там человеческие соответствия, или, иначе говоря, аллегории, которые побуждают за образами искать тайный смысл. Это двойное значение легло в основу экзегезы, способа толкования священных текстов, теория которой стала развиваться с конца античной эпохи. Сам Августин, например, под сыновьями Авраама понимал аллегории Ветхого и Нового Завета, под пятью камнями Давида — пятикнижие Моисея, в образе Голиафа он видел демона. После Августина развитию аллегорического толкования во многом содействовал Григорий Великий — последний из «отцов церкви», который в знаменитом комментарии к книге Иова использовал тот же метод. В таких книгах, как “Энеида” Вергилия и “Фиваида” Стация, тоже любили находить олицетворенные абстракции страстей и пороков.

Но главный вклад в развитие средневековой аллегорической литературы внесли три других произведения на латинском языке.

Первым автором, послужившим образцом для средневековой аллегории, стал писатель V в. Пруденций. Его книга “Психомахия” создала основную аллегорическую форму борьбы между добром и злом. Битва стала одной из главных форм аллегорической литературы (другой можно считать путешествие или паломничество).

Вторым источником средневековой аллегории в литературе является Марциан Капелла. Этот римский писатель V века, вслед за известным энциклопедистом I века до н. э. Варроном продолжил классификацию науки и установил систему “семи свободных искусств”. В трактате “О браке Филологии и Меркурия” (“De nuptiis Philologiae et Mercurii”) Марциан Капелла рассказывает о том, как Меркурий сначала неудачно сватается к Софии и Психее, после чего Аполлон обращает его внимание на редкие качества Филологии, матери всех знаний. Меркурий вместе с Аполлоном обращается за благословением к Юпитеру. После долгого совещания во дворце Юпитера небожители принимают предложение Аполлона. Филология, узнав о решении её судьбы богами, все же не может избавиться от сомнений, и лишь обратившись к языку символических чисел, она становится уверенной в правильности этого решения. Следует подробнейшее аллегорическое описание этой свадьбы. Филология возносится на Млечный путь, где находится дворец Юпитера. Аполлон приводит ей семь служанок — семь «свободных искусств». Следующая часть трактата содержит энциклопедические сведения о науках. Автор описывает их внешность и одежды, они произносят торжественные речи. Эта книга пользовалась неизменным успехом много веков. Например, в XVI в. появилось девять изданий. В свое время подготовка одного из новых изданий была доверена Лейбницу, правда, тот, занятый другими проблемами, не выполнил этого поручения. В IX веке это произведение стало основным школьным текстом.

Третьим автором, в наибольшей мере повлиявшим на развитие средневековой аллегории, был Боэций (480—524 гг.). Из всех классиков его чаще всего переводили в средневековье. Его переводили в разные времена и король Альфред Великий, и Чосер, и королева Елизавета I. Перевёл его и Жан де Мён, который упоминает Боэция в “Романе о Розе”. Современный переводчик Боэция В. Уоттс, указывая на его значение для литературы средневековья, говорил, что “Божественную Комедию” Данте можно рассматривать как разработку “идей Боэция о подъёме души и её возвращении в свой настоящий дом”. Нередко XII в. называли “веком Овидия”, а также “веком Боэция”. В своём произведении “Утешение Философией”, популярность которого в средние века была огромной, Боэций создает один из самых значительных для этой эпохи аллегорических образов.

Кроме этих “трёх китов”, ставших классикой аллегорической литературы, существовали и другие знаменитые аллегории, которые по времени были ближе к “Роману о Розе”. Это в первую очередь “Жалоба Природы” (“De Planctu Naturae”), которую написал в XII веке Ален де Лилль (Alain de Lille), или, как его ещё называют, Алан Лилльский (Alanus de Insulis). Эту книгу, как становится ясно из романа, прекрасно знал Жан де Мён и во многом на неё опирался. Но самым знаменитым сочинением Алана Лилльского является аллегорическая поэма в гекзаметрах “Антиклавдиан” (её полное название “Антиклавдиан об Антируфине”).

Развиты были к XIII в. не только латинские аллегории. До “Романа о Розе” уже существовали многие аллегорические произведения на французском языке. Среди их авторов одним из наиболее известных является Рауль де Удан, написавший “Видение Ада” (“Songe d’Enfer”) и “Роман о крыльях” (“Le Roman des Ailes”). За несколько лет до Жана де Мёна поэт Рютбеф написал «Битву Пороков и Добродетелей» (“Bataille des Vices et des Vertus”). Современником “Романа о Розе” был Гюон де Мери, которому принадлежит “Крушение антихриста” (“Le Tournoiment de l’Antéchrist”). Ироническую окраску аллегорическим битвам придаёт Анри д’Андели, написавший “Битву вин” (“Bataille des vins”) и “Битву семи Искусств”. Бодуэн де Конде создал “Повесть о Пеликане” (“Le conte du Pélican”).

Аллегория, описывая реальность на конкретном уровне, стремится передать иные понятия. Поэтому она любит странную атмосферу, близкую к волшебной. Но этого мало, и самым верным ключом авторы могут сделать собственное заявление в прологе или в развитии повествований. Чтобы публика не читала без размышлений, авторы часто говорят о “скрытом” и “открытом” смысле. “Роман о Розе” дает это понять сразу.

Пытаясь подобрать ключ к “Роману о Розе”, некоторые находили в его первой части алхимический ребус. Иные склонялись к тому, что это числовой код. Прямые толкования осложняются тем, что нужно учитывать атмосферу сна. Птицы, животные, сад, танец, одежда, цветы, игра зеркал создают, с одной стороны, похожий на мираж фантастический мир, “зазеркалье”, но, с другой стороны, они могут быть вполне определёнными знаками условного языка и вместо миража внимательному читателю могут передать нужное сообщение.

Не будем в предисловии пытаться пересказывать содержание романа или заниматься его подробным истолкованием. Это увело бы слишком далеко. На это есть область специальных исследований. Лучше всего просто прочитать роман, оставаясь свободным от каких-либо навязываемых извне толкований. В дальнейшем каждый читатель, по мере своего интереса, может обращаться к различным комментариям и интерпретациям, которые, впрочем, будут часто оказываться очень разными. Ведь “материя” здесь очень туманная — таинственное видение, а область охвата — очень широкая. Как написал Гийом де Лоррис, "Que c’est li Romans de la Rose || Ou l’art d’Amors est toute enclose" ("Это Роман о Розе, где заключено всё Искусство Любви"). Уже одно это — огромная область для комментариев и истолкований. Но и этим стремлением представить "всё Искусство Любви" дело не исчерпывается. Роман, в конечном счёте, приобрёл гораздо более широкий размах.

Некоторые поэтические произведения начинают со временем называть “энциклопедиями” за широкий охват жизни и глубину её выражения. Мы помним, что пушкинского “Евгения Онегина” называли “энциклопедией русской жизни”. И.С. Тургенев назвал “Фауста” Гёте “энциклопедией немецкой жизни”. Нередко “Божественную Комедию” Данте называют “энциклопедией средневековья”. Великое произведение, конечно, не обязано быть “энциклопедией”. Это не является абсолютным достоинством, поскольку хорошо известно, что такие эпитеты часто способны лишь отпугнуть читателей, обещая тяжеловесность и невыносимую скуку. Но такое название для “Романа о Розе” является вполне естественным и не в ущерб интересу, который этот роман вызывал, являясь в свое время любимейшим чтением самых разных сословий (в основном, конечно, знатного общества). Как и "Божественная Комедия”, “Роман о Розе” в наибольшей степени представляет такую “энциклопедию средневековья”. Роман является не только памятником поэзии, но и содержит целую сумму тогдашнего знания по многом областям жизни и науки, целый мир средневековой учёности.

В этом отношении роман опережает практически все другие выдающиеся произведения, созданные средневековой культурой. Он представляет собой довольно редкое в мировой литературе удачное сочетание учёности и поэзии. От излишней учёности всегда страдает поэзия, но “Роману о Розе” удалось удержаться на поэтической высоте и остаться литературной классикой, а не учёным трактатом. Если понадобилось бы выбрать произведение, которое отвечало бы следующим условиям: во-первых, оно должно принадлежать к числу первоклассных художественных образцов, во-вторых, давать максимальное представление о жизни и философии средневековья то, вероятно, одним из самых подходящих для этой цели был бы “Роман о Розе“. «Это книга, которую можно с полным правом назвать “роман века“.

Во Франции из романов XII—XIII веков на этот уровень могут быть поставлены только “Персеваль”, незаконченный роман Кретьена де Труа (его завершённые четыре романа являются блестящими образцами, но именно этот, последний, стал наиболее важным по значению и положил начало наиболее глубокой традиции, воспринятой от этого автора), и “Тристан и Изольда” нескольких средневековых авторов. За мировую известность достоин быть упомянут еще “Роман о Лисе”, хотя он принадлежит иной, комической традиции. Многие другие произведения можно считать выдающимися, например, “Иосиф Аримафейский”, “Флуар и Бланшефлёр”, “Роман Фиалки”, но сказать, что это книги века, уверенности не хватает.

“Роман о Розе” стал первой большой книгой, рождение которой увидел Париж. До этого большинство выдающихся романов создавались в замках баронов, где поэты были гостями или состояли на службе. С появлением “Романа о Розе” решающий шаг сделала литература города.

Итак, в “Романе о Розе” мы имеем, дело с одним из крупнейших памятников литературы, “в которых отразился век”, если воспользоваться словами А.С. Пушкина, и хотя век так или иначе отражается в каждом произведении, “Роман о Розе” относится к числу самых главных нервов культуры XIII столетия.

А.П. Голубев

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Перевод "Романа о Розе" выполнен по изданию, подготовленному профессором Сорбонны Даниэлем Пуарьоном (Le Roman de la Rose. Paris, Daniel Poirion, Garnier-Flammarion 1974). При переводе поэтического произведения на русский язык стихотворным размером оригинала переводчик неизбежно сталкивается с обычной в таких случаях проблемой: русская строка, соответствующая французской по количеству слогов, гораздо менее информативна. Текст поэтического перевода по количеству строк, как это и положено, соответствует оригиналу. Однако, стремясь в максимальной степени передать не только форму, но и содержание произведения, автор перевода в некоторых случаях намеренно выходит за пределы отмеренного количества строк, что позволяет в этих случаях сохранить какие-либо важные детали или интересную для читателей средневекового романа информацию. Такие отрезки перевода включены в текст в квадратных скобках без нумерации.

Что касается "интерполяций", т.е. более поздних включений в роман неизвестными авторами, которые считают за таковые современные учёные, в переводе они отмечены в комментариях.

Аллегорические персонажи романа предстают перед читателем в мужском или женском облике. При этом следует учитывать, что род французских имён существительных часто не совпадает с родом соответствующих русских имён существительных. Автор перевода стремился показать персонажей романа в том виде, в каком они представлены в оригинале, отсюда несовпадение в некоторых случаях пола персонажа и его имени на русском языке (дама Разум, девица Страх, страж Опасность и т.д.).