Тихоня, любовь моя! (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Пока, Звуки.

— Ты куда хоть собрался-то? Далеко? — Звуки встревожено подбегает ко мне. — Может… Нужна компания? Хочешь, пройдемся вместе?

— Нет, Звуки. — я печально качаю головой. — Спасибо, конечно, за предложение, но я, пожалуй, пройдусь один.

— Цветан! Я… — тут девушка, внезапно прижавшись ко мне, обхватывает мою шею руками, ища своими губами мои. Я осторожно останавливаю ее и, с мягкой грустью глядя в ее широко распахнутые глаза, тихо произношу:

— Не надо, Звуки… Ты хорошая девушка, но… Я люблю другую. Прости… — мы еще немного стоим вместе, и я, ощущая у своей груди стук девичьего сердца, ласково глажу ее по рыжим волосам. Звуки всхлипывает, когда я отстраняюсь и не оглядываясь шагаю по дороге.

— Скажи хоть, куда идешь… — пряча слезы, дрожащим голосом окликает меня девушка. — Я хотя бы буду за тебя спокойна, зная, где ты.

— К Бергентаунскому пруду. — продолжая шагать, негромко отвечаю я. И, на миг остановившись, я все же поворачиваюсь к почти плачущей девушке.

— Не беспокойся за меня! — с грустной улыбкой успокаиваю ее я. — Со мною все будет в порядке.

Звуки еще некоторое время стояла, слезящимися глазами провожая мою одинокую фигуру, а потом, повернувшись, с внезапно решительным видом направилась по дороге вверх, в сторону, где за веселыми троллиными домами вдалеке виднелась красивая черепичная крыша Розочкиного домика.

========== Глава-16 ==========

Если вы решились прогуляться до Бергентаунских прудов, то весь путь от Троллисити и до них займет у вас всего лишь два, ну от силы три часа спокойным шагом. У меня же, ребята, идти получилось немного подольше. Да и зачем было теперь торопиться… Спешить мне уже было особо незачем, и я нарочно шел медленно, растягивая расстояние как можно подольше. Проходя Бергентаун, я так надеялся встретить здесь Тихоню, уже не для объяснений, конечно, куда уж там, но хотя бы ради того, чтобы просто ее увидеть. Заглянуть ей в глаза. Улыбнуться ей. И если повезет, может, даже заговорить. Но… Увы. Её не было… Зато я опять повстречал короля Хряща. Мы почти столкнулись с ним на одной из узких Бергентаунских улочек, и, увидев меня, молодой берген несказанно обрадовался.

— Цветан! Дружище! Рад тебя видеть! — Хрящ, широко улыбаясь, протянул мне руку.

— Взаимно, Ваше Величество! — я, тоже изобразив на лице что-то наподобие улыбки, крепко пожимаю руку короля, и мы с ним потом минут двадцать говорим о всякой ерунде, смеясь и подшучивая друг над другом. Когда поток нашего красноречия стал понемногу иссякать, Хрящ, внезапно став серьезным, после непродолжительной неловкой паузы вдруг спрашивает меня:

— Цветан…

— Да?

— Тут, понимаешь, такое дело… Даже не знаю, как тебе это сказать. В общем, в последнее время по городу стали ходить всякие необычные слухи…

— Какие такие слухи? — я невольно внутренне напрягаюсь, наперед уже догадываясь, о чем меня сейчас хочет спросить король.

— Ну… — тут Хрящ поднимает на меня внимательный взгляд. — Не знаю, правда это или нет, но я слышал, будто ты и Тихоня встречаетесь как… Парень и девушка. Это правда?

— Да, Хрящ. Это правда! — я спокойно смотрю в глаза бергенскому королю. Тот отвечает мне потрясенным взглядом, и мои губы трогает едва заметная грустная усмешка.

— Мы встречаемся, и я очень люблю её! Будешь осуждать? — мой голос звучит спокойно, но знали бы вы, какой пожар бушевал сейчас в моей груди.

— Осуждать? — Хрящ мгновение недоуменно смотрит на меня, а затем его лицо вдруг озаряет искренняя, теплая улыбка. — Что ты, Цветан! У меня даже в мыслях такого не было! Да я очень рад за вас обоих! Честно! Я никогда еще в жизни не видел Тихоню такой счастливой. Когда в последний встретил её, недели полторы тому назад, глазам своим не поверил! А теперь знаю, кто главный виновник всего этого. И, знаешь, Цветан. — тут король, снова став серьезным, берет мою руку и, крепко пожимая ее, негромко произносит: — Я счастлив, что у моей Тихони есть теперь такой парень, как ты. Отныне мое сердце будет спокойным, зная, что она в надежных руках!

Он отпускает мою руку и, на прощание дружески хлопнув меня по плечу, исчезает в толпе, не забыв напоследок весело крикнуть:

— Жду вас обоих на моей свадьбе! — он машет рукою, и я, все еще потрясенный, машинально отвечаю ему, постепенно начиная осознавать один немаловажный факт.

— Похоже, Хрящ еще не знает, что мы с Тихоней расстались. — с горечью думаю я, и эта мысль окончательно добивает меня сегодня. К пруду я подхожу совершенно разбитый и, найдя наше заветное с Тихоней место, без сил валюсь в мягкую густую траву, устало вытянув ноги. До самого вечера я так там и сижу, пустым взглядом глядя на зеркальную гладь воды, изредка нарушаемую дуновением легкого ветерка, думая о своем и слушая нескончаемую песнь вечерних насекомых. На душе было так горько, так тоскливо, что хоть волком вой, я никогда, ребята, даже и не думал, что в жизни может быть настолько погано. Я снова и снова прокручивал в голове свои воспоминания о наших с нею встречах, о днях и ночах, проведенных вместе, и не переставал поражаться тому, насколько важной в моей судьбе стала эта бергенская девушка. Да. Мне и раньше было непросто, всякое случалось со мною за все эти годы, но никогда еще мне не было так плохо, как сейчас. Когда я стал серым, мне было одиноко и тоскливо. Когда я потерял свою Розочку, мне было больно и горько. Но когда я потерял Тихоню…

У меня словно часть моей души из сердца вырвали. У меня такое ощущение, будто я потерял часть себя, ту самую искорку, которая ведет всех нас по непростой дороги жизни. Мы, тролли, больше не можем потерять свой цвет, как было раньше, но чтобы снова стать серым, не обязательно быть им снаружи. Я теперь снова серый, унылый тролль, только эта серость теперь внутри меня, во мне самом, и никакими обнимашками ее уже не вылечить. Да как же так, Цветан, спросите меня вы. Разве такое возможно? Возможно, ребята. Еще как возможно. И дело тут даже не в том, что мы, тролли, изменились и стали другими, нет. Все дело-то как раз во мне самом.

Так уж получилось, ребята, что я, по факту, хоть и тролль, но душа у меня бергенская. И она всегда была такой, сколько я себя помню. Я так до сих пор и не люблю всякие шумные праздники и вечеринки, быть много на виду, мне не нравятся обнимашки и прочая наша троллиная дребедень, меня порою жутко раздражают мои не в меру радостные и беззаботные соотечественники, у которых одно только веселье в голове. Но больше всего меня всегда бесило то, что мне приходилось подстраиваться под них, стараться быть такими же, как и они, и во всем им подражать. А с Тихоней все было по-другому. Будучи рядом с нею, мне отныне не нужно было притворяться или пытаться быть кем-то другим. С нею я просто мог быть самим собою, тем, кем я всегда и являлся - серым троллем с сердцем бергена. Когда-то мы научили бергенов быть счастливыми, а теперь Тихоня научила быть счастливым меня самого, просто появившись в моей жизни. И я знаю, ребята, что никогда, никогда не смогу найти себе такую же девушку, как она, такую же, что станет смыслом моей жизни.

Я поднимаю глаза и только сейчас замечаю, что вокруг меня уже вовсю царит ласковый, теплый вечер. На темнеющем небе уже начинают проглядывать первые звездочки, ветерок нежно колышет стебли камыша на заросшем травою берегу, везде слышны мелодичные трели невидимых насекомых, и я, глядя на все это великолепие, вдруг вспомнил тот день, когда я с Розочкой стоял на дне огромной кастрюли, ожидая страшной гибели. Только вместо звезд нас тогда окружали сотни потухших глаз моих соплеменников: серых, безликих, потерявших всякую надежду на спасение. И она, такая же серая, как и я, стоявшая на коленях, безвольная, покорная, потерявшая веру в себя. Я тогда чувствовал так же, как и сейчас, всю их боль, горечь и страдания как свои, особенно её боль. И, словно проснувшись от долгого сна, ведомый одними лишь чувствами и любовью, я тогда запел. Впервые за многие годы…

И сейчас, словно повинуясь какому-то зову души, глядя в темнеющее в сумерках водную гладь воды, словно в зеркале отражающее щемящее чувство тоски и одиночества, разрывающее меня изнутри, я закрыл глаза и сделал спокойный глубокий вздох…

— Не опускай глаз…

Нежный, чарующий голос, словно волшебной пеленой накрывает весь пруд, и от его сильных, чувственных тембров изумленно замолкают все насекомые, словно не веря, что на земле может существовать подобная красота. Да, ребята. Мой голос по-прежнему все такой же ангельский, он ничуть не изменился после нашей метаморфозы и даже во многом стал лучше, яснее и мелодичнее. И теперь он вновь, как и раньше, заставлял трепетать от восторга сердца тех, кто его услышал.