Во-первых, он действительно чувствовал всю волнительность момента; во-вторых, с этим сбродом, который где и как он набирал — ему ли не знать, с ними надо говорить театрально, иначе они не воспримут; в-третьих, еще надо было перекричать танки. И вот, когда он вскинул руку и воскликнул «Сограждане!», снова у него случился выхлоп газов.
Орел, отвлекшись на красоты, не поймает зайца. Если бы претор Легиона Белых Орлов, как истинный эстет, залюбовался утренней панорамой города, которая открывалась ему с балкона дома Смецкого во всем великолепии, он увидел бы, как этим утром прозрачен и влажен триколор горизонта: синий, белый, синий море, воздух, небо; он увидел бы, как на мгновение, словно в негативном изображении, белые крылья чаек становятся черными, когда они в ленивом утреннем полете пересекают снопы солнечных лучей; он увидел бы, как белесый туман, уступая свету и теплу, хочет уйти, но некуда ему уходить в беспредельной открытости, и части его, причудливо собираясь там и тут, пытаются притвориться лоскутами облаков; он увидел бы, как над классической дугою бухты и над зелено-белым городом день принимает очертания прямо на глазах, — он бы точно прозевал зайца. Но именно о зайце наживы в неподвижном ландшафте испуганного города должна была пойти речь в этот момент, потому что война требует предельной концентрации воли и несовместима с сантиментами.
— Сограждане! Перед вами город. Он — ваш… — и легат говорил твердо.
— Опять пукнул, — сказал журналист Юноне. Оба, как выяснилось, с самого начала все слышали.
— Не люблю интеллигентского жеманства, Кази! — воскликнула Юнона с сильным прибалтийским акцентом, но на правильном русском. — Мне больше по душе слово «пернул». Война идет! Война пришла.