— А бумажку какую-нибудь он показывал?
Оказалось, нет, не показывал. Просто военный сказал: «Я вас попрошу только на час, а потом сам вас довезу до дома...» И дядя как-то незаметно вздохнул и ответил: «Ну что ж, едемте!» И поглядел на нее, будто хотел что-то сказать, но так ничего и не сказал. Просто снял пиджак, оделся и вышел за военным. А на дороге, под горой, стояла, светила лиловыми фарами машина, и за рулем сидел шофер. Вот так все и случилось.
— Да, — сказал Корнилов, — да, это уже случилось. Ну что ж, пойдемте ко мне.
И опять он был совершенно спокоен.
Когда они вошли, он повернул выключатель. Зажегся свет.
— Вы смотрите, починили-таки электростанцию! — удивился он, и хотя это было совершеннейшим пустяком, он почему-то очень обрадовался. Подошел к столу, отодвинул стул и сказал Даше просто и обыденно: — Садитесь, пожалуйста! Не убрано у меня, конечно, и грязюка страшенная, но...
— Ничего, ничего! — ответила она так же обыденно, по-школьному и — вот странность — улыбнулась!
И он тоже улыбнулся.
Отчаянность и бесшабашность, как крепкое вино, били ему в голову.
— Ничего, как увезли, так и привезут, — сказал он бодро и твердо. — Вот что с нами-то будет...
Она воскликнула:
— С вами?!
— С нами, — кивнул он головой, — со мной, с Зыбиным.
— А его не... — Она сидела выпрямившись и смотрела на него блестящими, большими от слез глазами (в комнате было очень светло).
— Нет, — ответил он, — нет, его-то не отпустят, он ведь не ваш дядя. Нет, нет, нас если берут, то уж совсем. Придут с ордером, возьмут, и тогда, как говорится, отрывай подковки!
Ему доставляло какое-то жестокое удовольствие и сознавать, и говорить это.
— Как, как? — переспросила она. — Отрывай...
— Подковки, подковки, — повторил он, улыбаясь, — так дед-столяр говорит. Ну тот старик, что был как-то у вас в гостях вместе с директором.
Даша все смотрела на него.
— А за что? — спросила она.
Он рассмеялся.
— Милая, да это вы их спросите. И знаете, как на этот вопрос они вам ответят?
— Как?
Он опять улыбнулся и махнул рукой.
— Даша, Даша, — сказал он с какой-то страдальческой нежностью, — какая вы еще маленькая.
И такой у него был ласковый и хороший голос, когда он произносил вот это «маленькая», что она невольно улыбнулась сквозь слезы. Он подошел и обнял ее за плечи.
— Вот слушайте, что я вам сейчас скажу, — произнес он, наклоняясь над ней. — Дядя ваш, может быть, уже сейчас дома. Но придете, не говорите ему, что вы были у меня.
— Почему?
— Ну просто не надо, и все. Слушайте дальше. Его привезут, и он, наверное, с час будет молча ходить по комнате. Потом выпьет водки. Много. Наверно, стакана полтора. Потом подзовет вас и скажет, чтоб вы никому не рассказывали о том, что его куда-то увозили. «А то пойдут лишние разговоры. Зачем? Не надо», — скажет он. Вы ему должны ответить: «Хорошо, дядя». — «И Корнилову ни-ни», — скажет он. И вы опять ответите: «Хорошо». Вот и всё. А дядя ваш, вот вы увидите, как он изменится с этой ночи. К лучшему, к лучшему, Дашенька! Будет ласковым, тихим, общительным, только, пожалуй, один на один начнет еще больше на вас цыкать, чтоб вы не распускали язычок. Гости у вас начнут появляться всякие, компании одна веселей другой.
— Дядя всегда любил гостей, — сказала Даша, словно защищаясь от чего-то. Она сейчас смотрела на него почти испуганно.