– А что насчет следов преступления? Какие-то могут сохраняться долгие годы? – спросил Хаустов.
– Иногда такое случается. Как правило, это отпечатки или данные генетических профилей…
– Имеете в виду ДНК?
– Ну да… – подтвердила Анна. – Если криминалистам удается извлечь ДНК из уцелевших биоматериалов, результат прогоняют по базам данных и выявляют совпадения. Два месяца назад в Симферополе один мой товарищ посадил недочеловека, виновного в половых преступлениях против шестнадцати детей. Младшему было всего полтора года.
– Боже, какая мерзость! – воскликнула Ангелина.
– А я говорила… Одна только мерзость и грязь, – подтвердила Стерхова.
– И сколько лет он орудовал?
– Около восемнадцати.
– Куда же смотрела полиция?
– Это вопрос риторический.
– А как насчет информации? – поинтересовался тишайший Геннадий Михайлович и снова умолк, как будто ушел в тень.
– Не поняла вопроса, – взглянула на него Анна.
– Случалось ли вам добывать ранее неизвестную информацию?
– Нечасто, но такое бывает. Не далее как сегодня.
– Поделитесь? – не справилась с любопытством Ангелина.
– Мне бы не хотелось, – заметила Стерхова, – но если в общих чертах – в деле появился новый свидетель.
– Какое самое старое преступление вам довелось расследовать? И каким оно было?
– Самое старое? – с усмешкой спросила Анна. – В моей практике был такой случай: шестьдесят пятый год, убийство ребенка. Когда разоблачили убийцу, он был уже мертв.
– Есть божий суд! – торжествующе произнес Горский. – И как же он умер?
– В тюрьме. Поперхнулся баландой.
– Надеюсь, что ему помогли, – сдержанно проронила Ангелина. – Кому еще налить чаю?
Горский протянул чашку и, взглянув на Стерхову, справился:
– Как продвигается расследование урутинского дела? Разумеется, кроме того, что появился новый свидетель?
– Многое пока неизвестно, – уклончиво ответила Анна.
– Ах да, простите, я понимаю. Вы не имеете права разглашать информацию.
В попытке выглядеть убедительной, Анна оглядела веранду.
– Ну что же, спасибо, я хорошо провела время.
– Хотите сбежать? – обеспокоился Горский.
Она поднялась с дивана:
– Сожалею, но мне пора.