В историографии Временный план Ушакова-Орио оценивался довольно противоречиво. Американский историк Дж. Л. Мак Найт видит в Ушакове противника неограниченной политической монополии нобилитета, сторонника расширения политических прав среднего класса. Поэтому «Временный план» либерален и направлен к преодолению местного партикуляризма и усилению централизации управления. Однако такую политику русского царизма Мак Найт рассматривает скорее как исключение, чем как правило.[239]
Его коллега Н. Ю. Соул видит во «Временном плане» преимущественно черты ограниченности, хотя и не отрицает его либерального характера.[240]
Греческий историк Г. Мавроянис даёт плану противоречивую оценку, подчёркивая реставрационную сторону Временного плана, восстановление сословного строя и привилегий дворянства. Новую систему он считает приближённой к венецианским порядкам, хотя отмечает и прогрессивные стороны: получение частью среднего класса политических прав.[241]
Российские историки Е. В. Тарле, В. П. Ильинский, Н. Д. Каллистов, Г. П. Шторм, А. И. Андрущенко, Н. С. Кровяков оценили в целом прогрессивный характер Временного плана, смелость и самостоятельность идей Ушакова.[242]
А. М. Станиславская рассматривает Временный план как принципиально важный документ внешней политики России, образец русской правительственной мысли, отражающей поиски частью правящей верхушки путей приспособления к политической реальности послереволюционной Европы, путей, которые некоторые царские сановники – члены Негласного Комитета, М. М. Сперанский, и сам Александр I – искали в начале XIX в. и в области внутренней политики России.[243]
Подобная позиция А. М. Станиславской вполне убедительна. Действительно, «Временный план» является документом в целом либеральной направленности, хотя отдельные статьи и закрывают избирательное право для среднего сословия, крестьян и батраков. Однако, если сравнивать с положением на островах при Французском правлении, очевидно, что при французской администрации феодальные привилегии местной аристократии были отменены лишь формально, на деле же ни одной реформы проведено не было, среднее сословие по-прежнему было отстранено от власти. Так что «Временный план» сделал огромный шаг вперед по сравнению с предшествующим развитием островов.
Однако, либеральный «Временный план» так и не был реализован. По инициативе турецкой стороны он был заменён так называемой «Византийской Конституцией» 1800 г., отменившей предоставление политических прав «второклассным цензовым элементам» и централизацию управления, и восстановившей монополию нобилитета на власть, что привело к гражданской войне 1800–1802 гг.
Примечательно, что в ходе обсуждения «Временного плана» выявилось два подхода к Конституции Ионических островов. Первого придерживался адмирал Ф. Ф. Ушаков, выступивший за умеренно – либеральную форму Конституции, видя будущую республику государством сословным, но основанном на равновесии общественных сил при весомом значении буржуазной прослойки. Ушаков считал, что чрезмерные притязания нобилей могут привести к взрыву противоречий и народному возмущению, в котором «народ вместе с виновными (нобилями) истребит и правых и добрых». Поэтому Ушаков выступал и против дворянского самовластия, и против народного возмущения. Он предпочитал среднюю линию и видел выход из создавшегося положения в соблюдении равновесия общественных сил и заботе об общем благе. Постоянное правило – «терпимость, человечность и стремление строить политику без потери людей».[244]
Другой точки зрения придерживался русский посланник в Стамбуле В. С. Томара, отстаивавший консервативно-аристократический вариант Конституции. Он отдавал пальму первенства «наследственному правлению оптиматов», считая, что в проведении политики на островах нужно опираться только на наследственное дворянство, а не на широкие круги населения, как это стремился делать Ушаков.
По сути, в споре Ушакова и Томары, как в зеркале, отразилась борьба внутри России между сторонниками аристократического и либерально-дворянского конституционализма. В этой связи представляется верной точка зрения А. М. Станиславской, считавшей, что Ушакова можно отнести к тем русским сановникам, которые понимали необходимость частичного приспособления к новому порядку, к европейскому послереволюционному миру.[245]
Действительно, Ушаков принадлежал к тому же типу государственных деятелей, что и Александр I с «молодыми друзьями». И хотя внешне он не походил на них, но по подходу к задаче государственного устройства, по предложенному им решению этой проблемы, он представляет тот же тип либерального дворянского деятеля, то же направление общественной мысли, которое предпочитало путь соглашения с обновлённой Европой, исходя из интересов России и в тех пределах, каких эти интересы того требовали.
Ушаков сумел понять, что новая расстановка сил в Европе и в обществе диктует ориентацию не только на естественных союзников российского правящего режима (нобилитет), но и на более широкие, перспективные с точки зрения российской внешней политики, общественные круги.
Однако, вскоре, на островах начались столкновения в предверии выборов в Генеральные штаты и Сенат сторонников и противников местной аристократии. Ушаков был фактически обвинён в заигрывании с местными либералами и развязывании гражданской войны и, вскоре, отозван в Петербург. «Временный план» так и не был введен в действие.[246]
Прибывший вместо Ушакова граф Г. Д. Мочениго, на словах осуждая действия Ушакова, на деле воспринял большинство его идей. Интересна личность самого Г. Д. Мочениго. Он происходил из знатной венецианской аристократической семьи, давшей много вождей и военачальников. В начале XVIII в. одна из ветвей этой семьи переселилась на Ионические острова, где владела огромными поместьями. Его отец – граф Дмитрий Мочениго во время русско-турецкой войны являлся майором русской армии и был лично знаком с Григорием Орловым и посланником в Турции Томарой. В 1770 г. он был назначен русским посланником во Флоренции. Не удивительно, что своего сына он воспитал в духе верности российскому Двору. После смерти отца Г. Д. Мочениго сменил его на посту посланника во Флоренции, во многом благодаря протекции, оказанной С. Р. Воронцовым и А. А. Безбородко. Правда, в 1799 г. карьера Мочениго прервалась, и он был отправлен в отставку, попав в опалу. Подоплёка её заключалась в том, что служащий русской миссии во Флоренции (поляк по национальности) передал секретные документы французским агентам, а затем и сам перешёл на службу Франции. Однако столичные покровители помогли Мочениго и на этот раз. После смерти Павла I в 1801 г. в числе многих других опальных чиновников он был вновь принят на русскую службу и, по совету Томары, назначен представителем императора на Ионических островах. Нельзя сказать, что Мочениго чем-то выделялся на фоне других чиновников. Но, с другой стороны, он стоял на уровне образованности и умственных интересов своего времени, принадлежал к тому либерально-настроенному слою дворян, который выдвинулся при Александре I.
Мочениго был достаточно опытен, чтобы разобраться в обстановке, дать достаточно точный её анализ, предложить верные пути решения проблемы, и какое-то время с известной твердостью отстаивать их перед Петербургом. Но, натолкнувшись на сопротивление, он, как правило, отступал и, затем, либо хранил про себя свое истинное мнение, либо менял его на более угодное начальству. Он являл собой типичный пример сановного карьериста. Но при этом современники отмечали такие его чисто человеческие качества, как отзывчивость, способность на добрую память, чувство благодарности.[247] Примечательно, что он всегда готов был поддержать подчиненного, способствовать его продвижению по службе, даже если и догадывался, что тот выше его по способностям и энергии. Например, он неоднократно рекомендовал А. Р. Воронцову и А. Чарторижскому И. Каподистрию, который во многом именно ему обязан своей блистательной карьерой.
Политическим идеалом Мочениго была умеренная Конституция, поиск такой конституционной формы, при которой могло быть достигнуто равновесие общественных сил. Ему был присущ дух сословного компромисса и опасение, что эксцессы олигархического правления только усилят народное возмущение. Вот что он писал Александру I в донесении от 26 апреля 1802 г.: «нужно найти середину, модус, который, не посягая на основные принципы аристократической конституции, обуздывал бы всё же честолюбие знати и, успокаивая завистливую подозрительность народа и его боязнь угнетения, делал бы его также бессильным мешать действиям правительства и препятствовать ему в его деятельности».[248]
Этим целям и служил разработанный им проект новой Конституции Республики Семи соединенных островов, в целом одобренный Александром I и министром иностранных дел А. Чарторижским. Главный замысел заключался в том, чтобы создать новое правящее сословие на основе сплава нобилистов и верхушки третьего сословия. Активное участие в разработке проекта Конституции принял И. Каподистрия, служивший на островах помощником Мочениго. Он, кстати, предложил достаточно радикальную статью об исключении из избирательных списков нобилей, ведущих «недостойную жизнь», то есть тех, кто предпочитал ничем не заниматься, лишь бы не запятнать свою дворянскую честь. «Пусть подобные дворяне, – предложил Каподистрия, – займутся полезными профессиями, или же пусть избавят общество от своих ложных притязаний…, пусть они постараются обрести право на место, которое несправедливо занимали, до сих пор… Но и те, кто не отвечает цензам, не должны претендовать на получение дворянства – им следует вернуться в их природное состояние, ибо только на таких правах и может существовать благоустроенное общество».[249]
Таким образом, И. Каподистрия предстает настоящим апологетом буржуазного принципа частной собственности. Именно имущественный ценз, а не знатность происхождения является главным критерием предоставления избирательных прав.
Новая Конституция из 212 статей была принята 23 ноября (4 декабря) 1803 г. Законодательным Корпусом, который на первый раз был избран из кандидатов, отобранных Мочениго. В дальнейшем выборы должны были стать свободными.
Согласно Конституции устанавливалась унитарная конституционная республика. Создавалось новое сословие конституционного дворянства. Занимать государственные и выборные должности могли лишь лица, принятые в корпус конституционного дворянства. В него входили наследственные нобили и лица, отвечавшие имущественному цензу (в зависимости от размеров и благосостояния каждого из островов). Кроме того, требовалось быть уроженцем островов, законного происхождения, христианского вероисповедания во втором поколении, пользоваться незапятнанной репутацией, не заниматься лично и непосредственно ремеслами и торговлей («не держать открытой лавки»), соответствовать образовательному цензу (уметь читать и писать на греческом языке). Политические права предоставлялись также за личные заслуги в области науки и просвещения (в частности, избрание в члены любой европейской Академии).
Очевидно, проект Конституции Мочениго в части предоставления политических прав является прямым продолжением и дополнением «Временного плана» 1799 г. То же самое касается и других частей конституции.
Государственное управление также основывалось на принципе разделения властей.
Законодательная власть принадлежала Законодательному Корпусу, то есть собраниям конституционных дворян островов по определенным заранее квотам (статья 43). Депутаты обладали правом неприкосновенности (статья 46). Законодательный Корпус обладал правом утверждения законопроектов, представленных Сенатом или Законодательной Комиссией, определения бюджета и налогов, избрания главы исполнительной власти, членов общереспубликанских наблюдательных органов (цензоров или эфоров), членов Верховного суда (статьи 59, 61, 62, 68). Однако правом законодательной инициативы обладал не весь Корпус, а специальная Законодательная Комиссия при Сенате, функционирующая в течение всей сессии Корпуса (статья 66).
Исполнительная власть принадлежала Сенату (17 человек) во главе с так называемым «князем Сената», избираемым Законодательным корпусом на два года. «Князь Сената» являлся фактически главой государства (статьи 95–97). При Сенате находилось три департамента: иностранных, внутренних дел и экономики, военных дел (статья 67). Половина состава Сената ежегодно обновлялась. Сенат обладал правом вето на решения законодательной власти.
Наблюдательная власть (контроль за исполнением законов и Конституции) принадлежала общереспубликанской коллегии цензоров во главе с эфором (статья 88), по сути, это был прообраз Верховного суда в США.
Что касается местного самоуправления, то власть на местах принадлежала так называемым Регентствам во главе с пританами, кандидатуры которых выдвигал Законодательный Корпус и утверждал Сенат (статьи 121, 126).
Очень важна статья 4, согласно которой провозглашалась независимость судов, создание института присяжных, запрет анонимных доносов, публичное судопроизводство, гарантии свободы личности, собственности и неприкосновенность домашнего очага. В случае ареста допрос и предъявление обвинения должны были быть обязательными не позднее, чем через 24 часа. Господствующей религией признавалось православие, но одновременно провозглашалась широкая веротерпимость.
Государственным языком признавался греческий. Лица, не владевшие им после 1818 года, то есть через 15 лет, не допускались на государственную службу. Общее впечатление несколько портила статья 37, внесённая по настоянию нобилей, согласно которой государственные должности с 1810 года могли занимать лишь лица, ранее уже служившие на той или иной низшей должности, то есть фактически узаконивалась своеобразная номенклатура привилегированной и замкнутой бюрократии.
Но в противовес этой статье Мочениго настоял на включении в Конституцию статьи, согласно которой Законодательный Корпус уже на следующей сессии в 1806 году мог внести необходимые изменения в Конституцию, не затрагивая её фундаментальных положений. Конституция подлежала утверждению султаном Порты и Александром I.[250]
Таким образом, Конституция 1803 года являлась органическим продолжением «Временного плана» 1799 года, она лишь более подробно разрабатывала те принципы, которые были заложены Ушаковым в 1799 году. Единственное исключение касалось Сената, который превратился из органа законодательной власти (1799 г.) в орган исполнительной власти (1803 г.).
[239] Mc Knight J. L. Admiral Ushacov and the Ionian Republic. // The Genesis of Russia’s First Balkan Satellite. Ph. D. Dissertation.
[240] Soul N. E. Russia and Mediterranean, 1797–1807. Chicago; London, 1970. Р. 96–100.
[241] Цит. по: Станиславская А. М. Указ. соч. С. 154.
[242] Цит. по: Станиславская А. М. Указ. соч. С. 152.
[243] Цит. по: Станиславская А. М. Указ. соч. С. 152–153.
[244] Цит. по: Станиславская А. М. Указ. соч. С. 158.
[245] Станиславская А. М. Политическая деятельность Ф. Ф. Ушакова в Греции (1798–1800). М., 1983. С. 154–160.
[246] Станиславская А. М. Политическая деятельность Ф. Ф. Ушакова в Греции (1798–1800). М., 1983. С. 139–145, 152–154; РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. № 40. Л. 23–58 об. (доклад товарища министра иностранных дел кн. А. Чарторижского о внешней политике России в 1804-05 гг. с оценкой положения дел на Ионических островах).
[247] Станиславская А. М. Политическая деятельность Ф. Ф. Ушакова в Греции (1798–1800). М., 1983. С. 153.
[248] Станиславская А. М. Россия и Греция в конце XVIII – начале XIX вв. Политика России в Ионической республике. 1798–1807 гг. М., 1976. С. 154–160.
[249] Станиславская А. М. Россия и Греция в конце XVIII – начале XIX вв. Политика России в Ионической республике. 1798–1807 гг. М., 1976. С. 192–193.
[250] Станиславская А. М. Россия и Греция в конце XVIII – начале XIX вв. Политика России в Ионической республике. 1798–1807 гг. М., 1976. С. 197–199.