На холодном фронте: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Потные, пыльные, уставшие от дальних переходов пришли пехотинцы генерал-майора Грозова, а с ними и наш батальон. И опять радостная встреча победителей с освобожденным народом.

— А нет ли среди вас Пахомовой Симы?

— Есть! — откликнулась одна из девушек с бледным лицом.

— А нет ли Мясниковой Лиды!

— Я, я, Мясникова, — выбежала из толпы девушка лет восемнадцати в старой гимнастерке и полосатых мужских брюках.

— Мы нашли ваше письмо, оставленное на дороге, и всюду в деревнях спрашивали о вас. Хотели мы вас освободить, да танкисты обогнали, а письмо-то — вот оно! Сохраним как память…

— Это у нас Настя Крюкова догадалась написать. Она и под камень подсунула, хоть без адреса, а попало в те руки, какие надо. Спасибо вам, спасибо…

Два-три часа отдыха и дальше.

Перед рассветом на американской «амфибии» в сопровождении бронемашины за танками проехал генерал-майор Грозов. Здешние места были ему знакомы. Три года тому назад с остатками разрозненной дивизии он выходил, или вернее, пробивался здесь через кольцо вражеского окружения.

Тогда у генерала было не много бойцов и не то вооружение, что теперь. Но он пробился, не оставил финнам и немцам ни одного раненого бойца, всех вывел и вынес на руках. Раненые воины, неспособные держать оружие и владеть им, во время прорыва в ночное время, по приказанию Грозова громко кричали «ура», чтобы нагнать страху на врага. А шедшие впереди штыками и гранатами прорывались в лесные просторы, прочищали путь к своим, и все вместе выходили на новые рубежи строившейся обороны…

Генерал велел шоферу остановить «амфибию». Вместе с адъютантом и офицером связи он свернул с шоссе. Небольшой земляной холмик порос густой высокой травой. Генерал, склонившись, нащупал в траве три камня. Он снял фуражку. Его примеру последовали оба офицера. Генерал сказал:

— Вот на этом самом месте в июле сорок первого мы похоронили двадцать семь товарищей, погибших в бою. Вечная им память и слава!.. Хорошие были ребята, жаль, не дожили до победных дней…

Утреннее солнце, огненно-красное, глянуло сквозь ветви кустарника. На листве ивняка заискрилась роса. Вдалеке впереди громыхали гусеницами танки, гудели моторы машин. В пешем строю шли по шоссе и по обочинам пехотные полки. За тягачами тянулись дальнобойные пушки; на длинных стволах орудий, свесив ноги в обмотках и ботинках, сидели запыленные до самых глаз бойцы-артиллеристы.

Генерал повернулся к шоссе. В это время шеренгами по три в ряд подошел сюда батальон Чеботарева. Не дожидаясь, пока комбат поравняется с ним, Грозов сам подал команду:

— Батальон, слушай мою команду: за мной, шагом марш!.. — И подведя бойцов к братской могиле, построил их полукругом:

— Смирно! Шапки долой!.. Товарищи! Здесь одна из могил наших братьев, павших в боях в сорок первом году в тяжелые дни отступления. Почтим их память трехминутным молчанием.

Бойцы и командиры, склонив головы, безмолвно стояли у незабываемого этого холмика возле шоссе, ведущего с Олонца на Видлицу…

И снова шли полки вперед на запад, к финской границе, не давая финнам опомниться и задержаться на нашей истомившейся под их игом земле.

29. Последние встречи с Ефимычем

Мой бывший связной Ефимыч несказанно обрадовался, когда их часть перебросили в наступление на другой участок фронта. Ефимыч с боями прошел по следам отступавших финнов по улицам сожженного Медвежьегорска, через Кондопогу на Петрозаводск.

В финском концлагере № 5 я случайно встретился с ним и здесь же познакомился и разговорился с бывшим заключенным Иваном Лебедевым. Исхудалый, измученный, выглядевший старше своего возраста лет на двадцать, Лебедев рассказал об их страшной лагерной жизни:

— Всякое было, — говорил он со слезами на глазах, — издевались над нашим братом; хуже скотины считали они русского человека. Живьем иных в землю закапывали. К примеру скажу: повели нас на лесные работы в Кутижму. То один, то другой упадет. Итти не можем, от истощения ноги опухли. Упавших поднимаем, подпираем, не даем падать. А финский палач лейтенант Мяймпяй говорит: «Живой тот, кто работает, а кто с палкой стоять не может — значит мертвый. Таких в землю». Ромашева у нас живьем похоронили. Попробуй, скажи слово супротив — пуля в лоб…

— А вы не слыхали в лагерях Парасковьи Родиновой Мне жена будет, не попала к вам случайно? — спрашивал Ефимыч.

— Нет не слыхал. Всех разве упомнишь. Вот когда я был в лагере № 33, нас привезли в лес на работы пятьсот семьдесят человек, а с работы вернулось в лагерь только сто семьдесят. Остальные вымерли от истощения, а то и живьем есть закопаны… Тут разве всех упомнишь… Худо жили, ой, как худо. Доводили финские бесы до того, что мы и собак ели, крыс ели, старую кожу парили, варили, получалось что-то липкое, и тоже ели. Если бы не надежда на освобождение, то лучше скорая смерть, чем такая жизнь… Били нас каждый день, ой, как били. Ни женщин, ни детей не щадили. В третьем лагере был финский палач Ламбер Вейка. Он бывало сядет заключенному на голову, а на голое тело кладет мокрую, насквозь просоленную тряпку, и через эту тряпку бьет во всю силу плеткой. Тут даже самый терпеливый взвоет. А палач Вейка после порки хвастает: «Это мой способ специально для русских». Женщину тут одну — Надежду Андрееву на глазах ее детей расстреляли финны, а и вины ее только было, что она хотела детям на кормежку отбросов пособирать…

— А вы Петрозаводск видели, товарищ капитан, после финского хозяйничания? — спросил меня Ефимыч.

— Нет еще…

— При случае посмотрите, что они там понаделали…

Оказывается, Ефимыч, пока их часть стояла в районе Петрозаводска, с разрешения командира роты на день отлучился в город: он в добрые времена много раз бывал в столице Карелии. И ему сразу бросились в глаза разрушения, произведенные финнами. Еще наступая на Петрозаводск, он видел пламя пожаров, охвативших кварталы города, а теперь воочию убедился, чего недостает, что уничтожено в городе, основанном Петром Первым: сгорел лесозавод, сгорели склады, поселки рабочих, биржа сплава, причалы и пристань. На месте гостиного двора и гостиницы — обломки кирпича. Пригодный кирпич финны вывезли в Финляндию. Театр и дом культуры сожжены; почта, телеграф, типография взорваны, две электростанции уничтожены. Памятник Ленину из карельского гранита — уничтожен. Бронзовый памятник Кирову увезен в Финляндию. Домик поэта Державина — сожжен. Одна из лучших улиц — улица Пушкина изуродована до неузнаваемости и переименована. Мосты в городе взорваны, университет разрушен; исчезли целые кварталы домов, уничтожены мастерские авторемонтного завода и множество других построек, знакомых Ефимычу.

При виде всего этого у него сжималось сердце, росла ненависть к врагу.

Не имея вестей от единственного сына, ничего не зная судьбе своей жены и видя перед собой то в Кондопоге, то в Петрозаводске страшные разрушения, произведенные финнами.