Но Данилка-болилка и не подумал плакать, даже не напугался, нет, он заложил два пальца в рот, да как свистнет!
И тут же отозвалось глухой дробью то самое ведро, которое видел Мишка на колосковом поле. Заиграл коровий рожок тревогу, и кулачонок, почуяв недоброе, заорал, призывая родню на помощь:
— Наших бьют!
Сбежалось несколько кулачат, побросав свои забавы. Смотрят, выступает из-за высокого конопляника партия ребят в красных повязках и под знаменем. Ну, как войско! Степан в коровий рожок трубит, Павлушка в старое ведро дубасит, Урван красным знаменем размахивает. А дед Кирьян, любитель мальчишеских драк, вдоль плетней за ними поспешает, несмотря на хромоту. И командует:
— Ать-два! Левой, правой!
Подошли к старинной ветле, стали строем. Степан-чурбан выходит вперед и говорит:
— Кто нашего товарища обидел? А ну, живо — отдать ему удочку! Вернуть ему шапку!
Обидчики заупрямились. А Степан как скомандует:
— Кто шапку бросал, тот за ней и плавай! Раз, два — взяли!
Не успели кулачата оглянуться, как Мишка, подхваченный множеством рук, взлетел над берегом и хлопнулся в речку. Хотели за ним и Тольку-поповича спустить, но он взмолился:
— Ребята, не кидайте! Я же во всем новом! Я Данилке свою удочку отдам.
Посмеялись босоногие мальчишки, глядя на его глаженые брючки, фасонные башмачки. Им терять нечего — явились, как и всегда, ходили, кто в чем. Да и все кулацкие мальчишки разрядились ради праздника. Когда Мишка вылез из-под берега, смешной, как мокрый кот, его защитники в драку не сунулись, пожалев портить свои сатиновые пиджаки, новые суконные картузы, лаковые сапожки.
Стыдно им, побежденным, уходить, кричат:
— Чур, по праздникам не драться, чистую одежду не рвать!
— Ладно, — смеется Степан, — чур так чур. С этого дня ребят в красных галстуках не смей трогать! А кто нас затронет, тому и в будни и в воскресенье мы всыплем!
— Кто это «мы»?
— Пионеры!
— Это кто такие?
— Есть такая партия! — крикнул Степан и затрубил в коровий рог: «Слушайте все».
Гордые своей победой, ребята зашагали к деревне. Шумит над ними красное знамя, гремит под палками старое ведро, играет рожок. Степан надул щеки, даже красные стали.
Малыши за строем бегут, собаки брешут. Старухи на завалинках крестятся; молодые бабы смеются:
— Ишь, красные чертенята!
А ребята ходят по селу и не знают, куда применить свою силу, чего бы еще такое выдающееся сделать?
Остановились передохнуть. Урван и говорит:
— Пошли старую барыню пугать!
Это было излюбленное занятие озорных ребятишек. Подкрадутся, бывало, к поповскому саду и высматривают через ограду, где старая барыня таится?.. Ага, вот она, на скамеечке под рябиной. Сидит и вяжет одну и ту же варежку. Свяжет — распустит, снова свяжет. И никогда не кончается ее синий шерстяной клубок. Бережет она его больше всего на свете. Это все, что осталось у барыни от всех ее богатств. Говорят, когда она из пожара с одним этим клубком выскочила, так с досады сумасшедшей стала. С тех пор неразменным клубком и тешится.
Забавно ребятам, как она закричит, затрясется, расплюется, если сделать вид, что хотят у нее клубок похитить, концом удочки его подцепить.
Но разве это занятие для такой силы, какая появилась у партии? Нет, надо чего-нибудь по плечу, по размаху.
Подумали ребята, подумали и отправились в школу. Решили там письмо в Москву в журнал «Барабан» написать. Письмо было такое: