— Он не грозится, он хлеба требует.
— За скатерть-то?
— Ну, ладно тебе, бежим, пока не хватились! Чудной ты какой, а еще храбрый… Плаката напугался! Мужик-то картинный, а не живой.
— Мне чего-то совестно стало. Иш, как он глядит-то, как будто мы его грабим, — пробормотал Урван.
Ребята вылезли в окно и удалились в некотором смятении чувств. Урвану все чудился страшный мужик, грозящий ему высоко поднятыми руками.
И становилось не по себе при мысли, что ему будет, когда Тимофей хватится скатерти. Но у Сережки всегда так — сначала сделает, потом думает.
— Ребятам соврем, скажем, что скатерть выпросили, — предупредил он Павлушку.
Так и уговорились.
Утром сами вырезали древко для знамени, прибили скатерть гвоздиками к древку.
Полюбовались. Хорошо, поднимешь над головой — так и пылает.
Хорошо, да не очень. Чего-то не хватает. Ясно, чего — надписи нет: не сказано, чье это знамя и к чему зовет. Вышить бы на нем золотыми буквами такие слова: «Будь готов бить кулаков, попов и всех буржуев до полной победы коммунизма!» Или еще что, похлестче. Вот тогда бы оно веселей засверкало. Ну, это еще сделается, главное — знамя есть, вот что здорово!
Однако совесть Сережку мучила. Его так и тянуло на место преступления. Чуть что — завернет к сельсовету и посмотрит — как там председатель, не хватился ли своей пропажи? Не гневается? Может, и не заметит подмены? А глядишь, кусок ризы ему понравится, он вроде поплотней и с украшениями…
Давненько не стелил своей красной скатерти Тимофей Шпагин, не было подходящего случая. Но вот накануне жнитва получил председатель Метелкинского сельсовета от председателя Совнаркома товарища Ленина письмо с просьбой помочь голодающим деревням Поволжья семенами.
Переговорил Тимофей с беднотой, посочувствовали комбедчики, а помочь не могли: сочувствие-то у них, а хлеб-то у кулаков да у зажиточных.
Решил Тимофей постелить скатерть, поставить чернильницу, разложить листы бумаги, вызвать всех имущих мужиков и под плакатом, с которого кричал о помощи голодающий крестьянин, взять обязательство и записать, кто сколько внесет хлеба из нового урожая.
В помощники себе пригласил Ивана Кочеткова как человека грамотного.
Послал он Тимошку-тук-тук собирать граждан, достал из шкафчика все, что нужно, развернул скатерть, расстелил и ахнул, увидев вышитые на малиновом бархате золотые цветы, серебряные кресты и прочие узоры. Тимофея аж пот прошиб. Вначале он подумал, что кто-то подшутил, так разукрасив его скатерть, но, разглядев, что узоры были сильно потерты, понял, что ее подменили.
В ярости он стукнул кулаком по столу:
— Издевательство! Кто посмел? Кто поднял руку на государственное имущество!
Притаившийся в сенях Сережка об стенку стукнулся. Однако не убежал. Что дальше, ему любопытно.
— Не иначе, кулацкая издевка! Недаром они меня обзывали красным попом. Нарочно церковную мерехлюндию какую-то подложили! — кричал Тимофей.
— Это кусок старой ризы, — определил Иван Кочетков, поглаживая рукой цветы и кресты. И, покачав головой, усмехнулся.
В это время начали подходить зажиточные мужики. Пришлось принимать их за этой удивительной скатертью. Разговор у Тимофея был краток. Каждому он говорил:
— Знаешь, какая засуха постигла Поволжье, какой там голод? Нет хлеба, нет семян. Сознаешь такие обстоятельства?
— Сознаю, — отвечал зажиточный.
— Сколько от своего нонешнего урожая в погашение народного горя отвалишь?
Зажиточный мялся, чесался, гладил бороду, и тогда Тимофей с горечью говорил:
— Это обращается к тебе не я, а советская власть, Ленин.
Ему не хотелось унижать Ленина перед кулаками. Их ведь этим не проймешь. Но приходилось. Своего авторитета не хватало.
— Ленин-то не к нам обращается, а к вам, к бедноте, вот вы его и выручайте! — отвечали богатеи.