— Ах ты, Вантяй-лентяй! — закричала она. — Ах, душегубец, воткнулся в квашню и не видишь, что ребенок вывалился из люльки!.. Разиня, простофиля!
И с этим предисловием наградила меня подзатыльником…
Затем рассерженная женщина ухватила меня за ухо и потащила вон из избы с неодолимой силой.
Я не успел сбросить с ноги петлю. Она натянулась. Люлька дернула меня, я брыкнулся, и она сорвалась с крючка.
— Посмотри, разбойник, что ты наделал! Малыш выполз с крыльца… Теленок на нем платье жует! Вот я тебе покажу!
Вытащив на свет, шумливая женщина хотела дать еще шлепка, но тут увидела, что это совсем не ее Вантяй, а какой-то чужой мальчишка, бледный, мокрый как мышь и весь в тесте…
— Тьфу, пропасть! Чужой? Да откуда ты взялся? Вот наваждение!
Я не стал объяснять, откуда взялся. Вырвался и помчался прочь как ветер, испытывая радость освобождения.
Что же делал мой помощник по сбору первого собрания? Парфенька накладывал на телегу навоз во дворе у Маши.
Выслушав его приглашение на собрание, она так же ловко, как Ванька-нянька всадил меня в квашню с тестом, всучила в руки Парфеньки вилы и попросила покидать на телегу навоз, пока она сводит лошадь на водопой, задаст ей корма, потом сбегает в кузню за наваренным шкворнем от телеги и сделает еще какие-то дела, порученные ей отцом. Ведь она девчонка — за мальчишку.
Задержалась ли Маша на водопое, дожидалась ли она кузнеца в кузне или еще делала какие-то срочные дела — неизвестно, а Парфеньке приходилось зацеплять на вилы ядовито пахнущий навоз и наваливать его на высокую телегу.
Ворча себе под нос, он нехотя проделывал эту тяжелую работу и оглядывался по сторонам: где же это запропастилась Маша?
И тут он увидел… По улице бежал пионер в трусах, в красном галстуке… и в бабьем очипке… с лицом, перепачканным тестом. Я то есть.
— Эгей! — приободрившись, крикнул Парфенька. — Ты уже отделался? Я сейчас… тоже буду готов!
Вначале я заподозрил Парфеньку в вероломстве, думая, что он нарочно подстроил всю эту историю с квашней и люлькой, но, увидев своего помощника у телеги с навозом, понял, что и он попал в кабалу.
— Эй, может, поможешь? Возьми вот вторые вилы!
— Нет, я, кажется, не уме…
— А тесто замесить сумел же!
В ответ я показал ему руки, на которых не желавшее отставать тесто так и застыло…
В это время появилась Маша верхом на коне. Напоив лошадь, она съездила на луг, нажала мешок травы, по пути заехала в кузницу, взяла наваренный кузнецом шкворень и, довольная, что в доме дело не стоит, воз с навозом растет, возвращалась не торопясь.
Мы сразу удрали, опасаясь еще какого-нибудь дела, и долго отмывали друг друга в реке, приманив стаи пескарей навозом и тестом.
Тут же, в воде, подсчитали, кто уже приглашен, кого надо бы еще пригласить. И как это все будет.
Сидели по горло в речке и рассуждали. Получилось неплохо: Маша придет, Ванька-нянька обещался, нужно позвать Кузьму. И еще нескольких ребят. Собрание получится.
— Да, вот что, — вспомнил я, — нужна батрацкая прослойка.
Парфенька задумался.
Батраки кулака Трифона Чашкина в пионеры не годятся, большие парни, женихи, годами уросли.
— А что, если будет не батрак, а батрачка?
— Это все равно, — сказал я, — было бы угнетенное детство.
— Пойдем, есть батрачки, у которых угнетенное детство.
Обсушившись на солнце, отправились в дальний конец села, что ближе к пашням.