В досаде чуть не проговорился о том, о чем велел помалкивать отец.
— А чего же он едва живой на завалинку таскается? По деревне все об этом болтают…
— Это кулаки народ пугают! — Мне очень хотелось открыть Парфентию всю тайну. Храбрый он, шустрый мальчишка, но еще несознательный, такую тайну можно открыть только пионерам. А для этого нужно их организовать.
И, взяв Парфеньку за плечи и глядя в его озорные карие глаза, я сказал:
— Верь мне, Парфеня, — я пионер и никогда не вру, — все это чепуха про леших!
— Ну и ладно, — миролюбиво сказал мальчишка, — леший с ними, с лешими!
И сам засмеялся.
— Слушай, Парфенька, я хочу с тобой посоветоваться, ты ведь настоящий, смелый мой товарищ: есть у вас такие же, как ты, надежные ребята, чтобы организовать нам пионерский отряд? Вот тогда нам никакие лешие, привидения, никакие кулацкие сынки не будут страшны.
— Ребята, конечно, есть, — ответил, становясь серьезным, Парфенька (ему очень льстило дружеское обращение за помощью), — а как это «организовать»? — не без труда произнес он незнакомое слово.
— Вначале надо собрать собрание, понимаешь?
— Только не мужичье, а ребячье?
— Да, и девичье, конечно.
— Пошли! Это можно, — тряхнул белыми кудрями скорый на дела мальчишка.
— Только чтобы ребята были бедняки и середняки. Ты сам-то кто будешь — бедняк?
— Нет… Не совсем, — ответил Парфенька. — Я не бедняк, не кулак, я посередке. То с кулаком дружил, а то вот к тебе перекачнулся.
— Это почему же?
— А мне так отец велел. «Ты, — говорит, — дружи с городским, а Тимошка пусть дружит с Гришкой…» Это мой брат, Тимошка. «У нас ребят, — говорит, — много, мы и там и тут поспеем…»
Такое признание несколько озадачило меня. Но Парфенька не дал долго раздумывать.
— Вот тебе первый бедняк, — указал он на хатенку, покосившуюся набок и словно вросшую в землю. — Здесь хороший парень живет, Ванька-нянька… Тот самый мальчишка — за девчонку. Стойкий такой. Куда мне, я того не выдержу, чего он терпит.
Парфен быстро открыл низкую дверцу в избу, и мы очутились в полутьме. Ничего не было видно. Только в углу что-то чмокало и пыхтело.
— Кто дома? Живые люди есть? — весело вскричал Парфенька.
Чмоканье прекратилось, и детский голос из угла ответил:
— Вот он я… Хлебы мешу!
И тут, приглядевшись, я увидел, что Ваня стоит над деревянной кадушкой с засученными рукавами. И вместо пальцев у него култышки, облепленные тестом.
Мы объяснили, зачем пришли.
Ваня очень заинтересовался.
— На собрание, — сказал он, — это можно. Мне вот только бы тесто домесить, да воды наносить, да поросенку крапивы нарубить, да муки насеять, да горшки просушить, да сметану спахтать, да пеленки постирать, да в избе прибрать, да теленку пойло дать… да…
Он даже запнулся, не сумев одним духом перечислить все бабьи дела, которые ему приходилось делать.
— Малыш, слава богу, в люльке спит, а других мама с собой в поле взяла… Пошла просо полоть… Мне нынче посвободней!
Я не успел подивиться такой «свободе», как Ваня заявил: