— Это в честь чего же такое неравенство? Одни живут в хоромах, на всем готовеньком, а другие — на шишах в шалашах!
— Те живут, как в раю, наслаждаются, прохлаждаются, а наши на них батрачат в поте лица… Это что же такое творится? По какому такому праву?
— Нет, мы такого издевательства над своими детьми не позволим! Мы всю жизнь на других батрачили, а теперь наши дети!..
Родительский митинг продолжался до позднего вечера.
Никого уже не интересовал ни чай с медом, ни медовые яблоки. Все, что раньше казалось хорошим и славным, теперь казалось дурным. Чем раньше восхищались и умилялись, теперь возмущались:
— Те на кроватках, на белых простынках, а наши в этакой грязи, как каторжные!
— Тех мушка не потревожит, на окнах сеточки, а наших комарищи запросто жрут!
— Нечего сказать, добились мы для своих деток счастливого детства! На соломе спят, сеном покрываются!
— Это что же получается, одни любимчики, а другие пасынки? Нет, у советской власти дети все равны!
— Мы этот порядок порушим!
— Мы в райком партии!
— Мы этому районо докажем!
Попало, конечно, и мне как вожатому.
— Это почему Вольнова для своих такого добилась, а ты не добился?
— Мы думали, пионерам так и полагается, ан, оказывается, бывает и иначе!
— Ты чего же молчал? Зачем нас обманывал?
— Сам ты эксплуататор детского труда, вот ты кто! Мы и о тебе вопрос поставим!
В довершение несчастья явились вдруг давно приглашенные мной продавцы из булочной с гитарой и с двуручной корзиной обрезков и, на радостях встречи, тут же выложили весь секрет, с довольными улыбками заявили:
— Буржуям оно это, может, и не по вкусу, зазорно кусочки подъедать, а пролетариям в самый раз! Налетай, ребята, таскай кому что нравится. Кому с мачком, кому с изюмчиком!
Родители восприняли это как ужасное оскорбление.
Последствия родительского бунта не заставили себя ждать. Меня вызвали в райбюро пионеров. По выражению лица моего друга Павлика уже было видно, какая его коснулась буря.
Взбунтовавшиеся родители под предводительством решительной вагоновожатой успели обойти все учреждения, от райкома партии до районо, и везде учинили такой шум, что Павлику приходилось вертеться, как карасю на сковородке.
— И кто бы думал, — говорил он сокрушенно, — что наше доброе дело окажется для нас таким лихом!
Он сообщил, что вопрос этот по жалобе трудящихся будет стоять на очередном заседании районо. Надо приготовиться к худшему.
Как жалко, что не было в Москве Михаила Мартыновича! Как я узнал во Внешторге, он уже уехал во Францию и теперь далеко от нас, в Париже.
Когда я, вернувшись в лагерь, рассказал, что родители возмущены не только несправедливостью по отношению к нам со стороны районных властей, — они вообще не желают, чтобы мы жили в шалашах и сами добывали пропитание, ребята очень огорчились.
Как быть, как сохранить наше райское житье? У кого найти защиты, если и райбюро, по-видимому, против? Дядя Миша — увы, его с нами нет!
А может быть, мы ошибаемся к действуем неправильно? Нет, ведь мы юные ленинцы, а известно, что Ленин однажды жил в шалаше, в Разливе. Это все знают.
И вдруг кто-то предложил: