— Брысь! Брысь, проклятая!
Головни летели, как гранаты; одна попала прямо в белое тело привидения, и оно вдруг попятилось, зашипело.
— Ага, шипишь! Не любишь! — закричал я и, схватив самую длинную и яркую головню, бросился вперед.
И тут произошло самое неожиданное — привидение вдруг побежало! Сжалось как-то, словно сложилось пополам, огни в глазах его потухли, рога в темноте пропали, и все оно потускнело.
— Ура-а! — раздалось вдруг позади.
Оказывается, это мои ребята прибежали сюда вслед за мной и молча издали наблюдали наш поединок. Теперь, когда они увидели «наша берет», подхватили головешки из костра и бросились вдогонку за струсившим привидением.
А привидение вдруг провалилось сквозь землю! На том месте, где оно исчезло, оказалась темная дыра… из которой пахло паленым.
Лезть в эту дыру никто, конечно, не решился.
— А ну, выходи, выходи!
— Попробуй, вот мы тебе шкуру-то припалим!
— Давай покажись, мы те обработаем! — вызывали они на бой трусливое привидение.
Но оно так больше и не показалось.
Победителями вернулись ребята к костру и разожгли огонь поярче.
— Вот, пионер, — сказал рассудительный Кузьма, — а ты говоришь, у нас чертей нету! Будь ты не такой храбрый, пропал бы. Черт, он храброго взять не может, это точно. Известно, как русский солдат на шпагах черта победил.
Конечно, было очень лестно, что меня признали храбрым. Но досадно, что ребята окончательно уверились, будто нечистая сила есть. Привидение, конечно, было, это я сам видел; но, может быть, привидение это не совсем нечистая сила? Думай, пионер, думай!
В таких приключениях прошла эта ночь. Опять я не успел рассказать ребятам о пионерской организации, прочесть хоть одну книжечку из серии «Беседы у костра», что дал с собой вожатый. В одной рассказывалось о знаменитом Спартаке, вожде восставших римских рабов, имя которого носили первые пионеры. А вторая рассказывала о красном галстуке, о пионерском салюте, о пионерских правилах.
Возвращались мы домой все поодиночке; ребята разъехались раньше, чтобы показать, будто они в ночном с пионером и не водились. Я хотел поскорей рассказать отцу о необыкновенных ночных событиях и тоже поторопился. И неожиданно встретил отца не дома, у дяди Никиты, а на окраине села, где над речкой стояла старая, закопченная кузница. Отец вместе с кузнецом, дедом Савелием, звонко стучали молотками по железу, а дядя Никита изо всех сил раздувал угли в горне, качая мехи.
Любопытные мальчишки и девчонки уже собрались вокруг, несмотря на раннюю пору.
Все они смотрели, как сельский кузнец и городской рабочий ковали лемеха к старому плугу, давно валявшемуся у плетня дяди Никиты.
Полоса красного, раскаленного железа лежала на наковальне. Кузнец, в валенках, в кожаном фартуке, в войлочной шляпе, придерживая ее большими клещами, ловко и быстро постукивал по железу маленьким молотком, указывая, куда бить. Отец крепко ударял большим молотком. От каждого удара красная полоса плющилась.
Били они в лад. Кузнец один раз — сильно по железу, другой раз — слегка по наковальне. Мягкое красное железо звучало глухо, а наковальня отзывалась, как звонок. Шла такая музыка, что на все село слышно.
Вот брусок железа стал превращаться в лемех, из ярко-красного стал малиновым, затем фиолетовым; угасал, как заря. И когда он погас, кузнец клещами вдруг стащил его с наковальни и сунул в кадушку с водой. Раздалось громкое шипение, над кадушкой поднялось облако пара.
Кузнец вынул лемех, полюбовался и сказал:
— Первый сорт! Об землю отсветлится — серебряным будет!
Он любил ковать сошники, лемеха, топоры, сам выковывал подковы и даже тоненькие гвозди к ним.
На шум и звон у кузницы появился Трифон Чашкин. Вылез из кустов, как медведь, ломая ветки, и стал смотреть, чего это куют люди.
— Бог в помочь! — сказал он, ухмыляясь. — Ковать вам не перековать. Чего это ты, Иван Данилыч, ай размяться решил? Ай прожился, к кузнецу в работники нанялся? Шел бы лучше ко мне, дороже дам. У меня вон молотилку надо чинить…
— Благодарствую, — ответил спокойно отец на его насмешки, — я это так, для своего удовольствия. Я нахожусь в отпуске, который мне оплачивает государство.
Кулак промолчал.
Увидев меня на коне, отец как-то озорно улыбнулся и сказал: