Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Птичник… Действительно!»

И представил себя делающим чучела… Он и на самом деле мечтал об этом. Чучела у него получались: умел подсмотреть в птице характерную позу, умел найти пластику. Но…

Упрямость этого «но» сильнее всего почувствовал, пожалуй, именно сейчас. На войне он делал самое важное, самое главное, что тогда ему выпало делать. И какой должна теперь быть та должность, которая хоть как-то уравняла бы его с тем фронтовым капитаном Кедровым? И если он будет тем же капитаном Кедровым, каким был все годы войны, и если он, как и миллионы таких, как он, с такой же беззаветностью будет сражаться на новом фронте, как же они украсят трудом свою Россию! И какой рубеж нового фронта должен занять он? Окольцовывать осенью пролетных птиц, а весной встречать их и потом заниматься обобщениями новых открытий? Мастерить чучела и радоваться, что таких до него еще не было? Не надо это людям сейчас, и ему не надо! А что надо?

Как он хотел возврата в эту новую, вернее, прежнюю свою жизнь, и какой простой ему казалась встреча с ней, и как все усложнилось в самом столкновении старого и нового.

А может, не надо ничего усложнять?

Но почему же он не мог себя представить в роли научного сотрудника музея, чему был так рад еще недавно? И на войне он не мечтал ни о чем другом. Что случилось с ним сейчас? Почему он устыдился самого себя и своей профессии? Может, во всем виноваты его форма и эти три ряда планок? Когда он все это снимет и спрячет в шкаф, не станет ли прежним? Прежним, каким был до войны в Вологде… Была у него любимая работа вот в таком же музее. Были птичьи стаи на озере и в лесах, была научная станция, и он не нуждался ни в чем другом. Как все изменила война…

И тут он подумал о Надежде Игнатьевне, вспомнил ее вишневое платье и вишневые туфли. Расставшись с формой майора медицинской службы, стала ли она другой?

Впрочем, они думают о жизни по-разному. Не стоит искать сравнений.

Рядом с музеем — парк. Еще лежал снег, почернелый и неопрятный, он и не мог быть иным в эту пору. И лишь вокруг стволов лип-вековух темнели ореолы вытаявшей земли да кое-где по аллеям выбугрились из-под ледяной корки асфальтовые дорожки. В едва приметных низинках копилась талая вода, прозрачная, как хрусталь, подзелененная снизу живой прошлогодней травкой. На липах еще по-стрекозиному топорщились не сбитые ветрами и птицами крылатки семян, а перезимовавшие прошлогодние побеги уже закоричневели, и кора их глянцевито заблестела, выдавая начавшуюся работу корней. Как только Дмитрий увидел это и разгадал, сразу же оказался в каком-то другом мире, вошел в тайную тайн природы и почувствовал себя тут своим.

Липы, которые казались издали мертвыми, как бы обугленными на огневых зимних морозах, вдруг ожили перед ним. Могучий ствол в лубяной шубе и множество сучьев уже приняли солнечное тепло, отдали его корням. Оттаяла земля, невидимые насосы погнали влагу все вверх, все вверх, зажигая почки вишневым огнем.

А в лесу сейчас… А в лесу в сумрачной тишине раннего утра вдруг раздается хлопанье тетеревиных крыльев. И снова, и снова… И вот уже полилась песня, ликующая песня весны. А как они красивы, эти косачи, в любовном танце на мерзлой еще земле: хвост веером, крылья распущены в истоме, и подпрыгивают, и поют, и поют. А когда начинает светлеть небо, ток в самом разгаре — косачи сшибаются в яростной драке…

Дмитрий зажмурил глаза, до того ясным было видение.

Днем в лесу голубые тени на снегу. Снег подтаивает и не держит лыж. А вечером заря в полнеба, весенняя ясная заря. А ночью пронзительный свет луны над лесами и тишина. Слышится лишь топанье зайцев по гулкому насту.

И вот-вот потянутся в небе журавлиные косяки и упадут на землю их стонуще-призывные крики.

Кедров миновал парк, остановился над обрывом к реке. Что-то рано поднялась вода, сойдет до времени, не оставит влаги на лугах. Трава замедлится в росте, и будет поздний сенокос, и мало будет сена…

Тут, на окраине парка, осенью забыли убрать скамейку, она почернела от влаги, краска пооблупилась. Он присел, пристроил поудобней раненую ногу.

Пресный прохладный ветер дул с реки. Крутояр оттаивал, парил на солнце. Дмитрий снял фуражку, вытер потный лоб, расстегнул ворот гимнастерки, потер грудь.

И опять думы…

На старом кладбище ожили засветлевшей под весенним солнцем корой акации, и взгорок повеселел, замолодился, будто и не скрывал за живой изгородью колючих кустов присущую лишь вечному покою неуютность. Откос, сбегающий к железной дороге, окропила еще не смелой зеленью первая травка. Сверху, до тропинки, наискосок режущей откос, зелень была чуть поярче, земля там вытаяла раньше да и не притушена дорожной копотью. Дмитрий забрел сюда по пути в военкомат, куда его потянуло навестить своего недавнего товарища по палате майора Анисимова, назначенного начальником отдела.

Солнце приятно грело лицо. В небе над головой пел жаворонок. (Вот бы тех девочек сюда!) Его трель то приближалась — и Дмитрию казалось, что, подними он глаза к небу, увидит над собой неустанного певца, — то отдалялась, почти замирая. Чудилось, что песня идет не из голубой весенней глуби, а откуда-то снизу, из глуби земной.

Дмитрий почему-то надеялся, что услышит здесь голос соловья. Место подходящее для гнездовий — кусты, и река близко, и поле за железной дорогой. Он походил вдоль ограды, но кладбище было безмолвно. С соловьем встреча не состоялась — не пожаловал еще, и Дмитрий огорчился, будто сам был виноват в этом.

Он направился в военкомат, к Анисимову.

— Ну и поплутал сегодня! — сказал он, входя в кабинет майора Анисимова, и только после этих слов поздоровался привычным военным приветствием.

— Здравия желаю, капитан! — ответил майор, кладя телефонную трубку и выходя из-за стола. На фоне окна с решеткой и длинного ряда шкафов вдоль стены фигура майора, невысокого крепыша с короткой шеей и округлыми плечами, казалась непривычной, неуместной. — Рад видеть, Митя! Неужто выписали?

— Да нет, что ты! Майор Надежда обещает сделать из меня памятник…

— Памятник?

— Да. Последний раненый. Один этаж у нас остался. Потом одна палата останется. А потом — я.

— Вчера была у нас майор Надежда… — Анисимов легко повернулся кругом, пригласил Кедрова: — Садись! Ушла Надя в запас. Вот это солдат! Даже глаза у нее повлажнели. Думал, заплачет. Не поверишь?

— Поверю, — подтвердил Дмитрий и присел на старый стул. Непривычно резанули его слова: «Надежда, Надя…» Как-то легко, чуть-чуть бравируя, произнес их майор и опять повернулся кругом перед самым носом Кедрова, спортивным шагом добежал до дверей, потом вернулся, доверительно прикоснулся к плечу капитана и, нагнувшись к его уху, сказал почти что шепотом: — Ночи не спал из-за нее, Дмитрий. Никому бы не поверил, что со взрослым мужиком может быть такая ерунда. Из-за нее и остался в этом пропащем городе. Вроде не зря. Отказа пока нет, но одни сплошные отговорки: «Вот уйду в запас…» Ушла с моей помощью. А теперь — снова: «Вот закроем госпиталь». Место ей уже подыскал, прекрасное место в Центральной поликлинике. Ясно, можно бы в армии оставить, в госпиталь для инвалидов устроить. Понимаешь, опять среди нашего брата-бездомника. А что может прийти в голову бедолаге на госпитальной койке, когда день за днем перед ним все одна и та же женщина, к тому же хорошенькая? По себе знаю.

Дмитрия коробили слова майора, коробил тон, было жалко Надю — не видит, не понимает она Анисимова — и себя жалко: как же раньше не почуял, что это она, единственная?.. Чтобы перевести разговор на другую тему, Кедров спросил: