Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Воронья мельница когда стояла, река была — ого-го! А теперь насквозь быстрая да шумная. По камню бежит. Как Дюновку возьмет, так ее и не переплывешь одним махом. Широкая! — Ваня подсек ершика, недовольный, бросил его в решето, которое стояло в воде, под берегом. — За Бобришиным Угором — деревня такая, — пояснил он, — торфяное болото. Осушили до войны. Вода в реке с того места черная течет, угарная вроде. А по другому берегу — вырубки. До самых Ковшей чисто. А в селе Ковши — пристань. Оттуда плоты гонят. Катера до самой реки Вятки плавают.

Дмитрий ясно представил реку, ее берега с таким неповторимо разнообразным ландшафтом. Неужели все это на самом деле? Такое придумать не придумаешь… Нетерпеливое волнение заставило его вскочить. Опершись на раненую ногу, стиснул зубы от боли, наклонился за палкой.

— Лодку можно раздобыть? — спросил он, распрямляясь.

— Как на реке без лодок? — опять вопросом на вопрос ответил Ваня и стал сматывать удочку. Пояснил: — Пасти стадо наша очередь… А на ходу лодок нет, все дырявые, у кого знаю.

Ваня ушел. Кедров вытащил из полевой сумки тетрадь и после записи вчерашних наблюдений на старице записал:

Он сунул тетрадь в полевую сумку и, сильно прихрамывая, берегом пошел вниз по течению реки.

Надя спрыгнула с телеги, сказала Манефе, чтобы принесла молока, покормила щенка, выслушала подбежавшую Лизу, оглянулась и увидела Кедрова. Конечно, это был он, она не могла его не узнать. Дмитрий быстро встал со скамейки, на которой сидел, и она мельком отметила, что на ногу он по-прежнему опирается плохо.

Разноречивые чувства охватили ее. «Зачем он искал меня? Странно!» Ей, пожалуй, не приходило в голову, что они когда-то встретятся. Но, кажется, все же вспоминала и жалела даже. Да, вспоминала, как последнего своего больного. Ему последнему сделала операцию. Этим и был он близок… Близок? Еще что скажешь! Но тут она вспомнила его ногу, всю маяту, какую пришлось ей перенести, и ему, конечно, и знакомое чувство, близкое жалости матери к своему больному дитяти, заставило ее сделать навстречу несколько быстрых шагов, выдавших ее непрошеное волнение. А потом пошла к нему, замедлив шаг, полуотвернувшись и не глядя на него. Вновь взглянула, когда до него осталось несколько шагов. Подумала сердито: «Почему он стоит, почему не двинулся с места? Так плохо с ногой? А выглядит молодцом: подтянут, как всегда. Все в нем крепко, сильно. Вот только юношеская открытость чуть припухших глаз…»

— Здравствуйте, Дмитрий Степанович! — сказала она, и ее строгий голос смягчился интонацией, которую раньше Кедров не улавливал.

— Здравствуйте, Надя! — сказал он и объяснил свою эту прыткость: — «Надя» — мы в палате так звали вас за глаза, как бывает у школьников.

— А прозвище у меня было? — доверительно спросила она, подходя, усаживая его на скамейку и садясь рядом.

— Было, а как же…

— Интересно! Какое? Дело прошлое. Я не обижусь.

— А не на кого сердиться. — Он засмеялся, тряхнул головой. Пятерней собрал и пригладил рассыпавшиеся светлые волосы. — Война была долгая, кто первый сказал — ищи-свищи. Передавалось из поколения в поколение, если так можно сказать…

— Так какое же?

— Недотрога!

— Почему? Вот странно! — искренне удивилась Надя.

Кедров помолчал, положил ногу на ногу — раненая голень отекала, ее ломило — и рассказал осторожно, на этот раз действительно боясь обидеть, о растении, которое называется недотрогой. Прикоснись к нему — цветок закроется.

— Ребята говаривали: лучше вам не признаваться в чувствах. Замкнетесь, возненавидите. Верно это?

Надя вздохнула и погрустнела сразу.

— Эх, Дмитрий Степанович, дорогой капитан… — Она глубоко, сожалеюще вздохнула. — Да кто в нас, госпитальных, не влюблялся? Сколько месяцев, а то и лет женщину вблизи не видели. А тут еще руки все время его касаются, в глазах видит участие. Ведь так?

«Урок для меня. Сразу все поставила на место», — подумал Кедров и не ответил. А Надя вроде и не заметила этой заминки, спросила о матери. Узнав, что жива, потребовала рассказать о симптомах болезни, как чувствует себя сейчас. Слушая, то и дело произносила: «Пережить такое горе… Такое потрясение… Ваш приезд спас ее… Странная улыбка… Пока что за пределами медицины… Наука не знает…»

Вставая, она сказала:

— Ну что ж, вы меня обрадовали, Дмитрий Степанович. Пишут многие — приехал первый. Лиза мне доложила… Через час я хотела бы посмотреть вашу ногу.

Как перекоротать этот час? Лучше или хуже то, что он не сказал, не мог сказать о цели своего приезда? Где же главное из того, что он увидел и услышал? Услышал: «Да кто в нас, госпитальных, не влюблялся?» Значит, и его любовь она взвешивает на этих же весах! Но ведь сказала же: «Пишут многие — приехал первый…» А что увидел? Встрече вроде обрадовалась. Разговор о чувствах? Погрустнела… Вздох тяжелый, вздох невозвратной потери. И это искреннее удивление прозвищу… Значит, она не считает себя такой. И на самом деле душа ее закрыта наглухо, как и раньше. Или что-то все же изменилось в ней? Да, изменилось. Лицо загорело, смягчились его черты. Проступило то, что называется женственностью — не понятая никем женская тайна. А военная форма, эта рабочая одежда солдата и маршала… Не огрубляет ли она ее? Не противоречит ли тому новому, что появилось в ее лице? Нисколько! Она как бы подчеркивает это новое. И эта прическа идет ей — короткая стрижка. И белая прядь даже. Из серых обеспокоенных глаз ушло постоянное напряжение.

Кедров шел лесом. Уже знакомые ему тропинки, деревья и кусты: в лесу память не надо подстегивать, она сама выбирает, что оставить и чем пренебречь. У него уже есть тут три знакомых гнезда, за которыми можно понаблюдать, три открытых им птичьих дома, где свершается таинство продолжения жизни. Одно гнездо он нашел неподалеку от конюшни, на кусте жимолости. Утром он видел четыре серых комочка. Птенцы высовывались из гнезда, оглядывали незнакомый, пугающий и манящий зеленый мир. Они уже не были теми желторотиками, которые только и знают, что выпрашивать пищу. «Скоро слетят», — подумал тогда Дмитрий, следя, как чечевица села на гнездо; она, казалось, пыталась растолкать своих глупышей, но ни один из них не захотел покинуть теплого места. Прилетел отец с пищей в клюве. Он стал летать вокруг гнезда, садился то выше, то ниже, тревожно и призывно кричал, вызывая свое чадо. Но чадо лишь пищало в ответ.

Гнездо опустело. Пух и травинки в лотке уже остыли. Дмитрий потрогал их рукой. Постоял над пустым гнездом с досадным чувствам несбывшейся надежды. Сквозь кусты волчьей ягоды пробрался к высокому берегу реки. Сел на жесткий сухой мох. Внизу шумела вода, горным потоком срываясь с наливных колес мельницы. Круглая голубая чаша подмельничного омута в зеленых берегах ивы и ольхи. Разве не восполнит несостоявшаяся встреча то, что он открыл тут за эти два дня? Никто не отберет у него ни этой мельницы, ни старицы выше нее по течению, ни порушенной Вороньей запруды, ни осушенных болот у Бобришина Угора, ни вырубок под селом Ковши. Все как будто специально сделано для него — ландшафт, где на каких-то двадцати километрах при длительном и умном наблюдении можно открыть то, что еще никто не знает. Но зачем все это, если встреча, которой он хотел, не состоялась?

«А на что ты надеялся? — возразил он себе. — Ждал, тебе откроются объятья?.. По какому случаю, скажи на милость?»

Все же то, что он нашел на реке, обрадовало его.

Через час он был в перевязочной. Его встретила девушка с высоким бюстом и красивым лицом, на котором сияли крупные голубые глаза. Золотистая прядь волос выбивалась из-под белой косынки. Это была Манефа.