— Не позавидуешь святым отцам, — посмеивается Андрей, закрывая книгу Антуана Казановы.
Решив сделать перерыв, Андрей берет со стола свежие газеты и, развернув одну из них, обнаруживает в ней конверт с адресом, написанным размашистым почерком деда. Давно уже не получал он писем от Дионисия Дорофеевича. Интересно, что нового у деда, здоров ли?
Торопливо надорвав конверт, Андрей извлекает из него две странички линованной бумаги.
Андрей невольно улыбается, представив, как дед его разинув рот слушает нового преподавателя семинарии, прикидываясь простаком и задавая ему наивные вопросы. Это он умеет делать артистически…
Размышления Андрея прерывает приход Насти.
— Привет аспирантуре! — весело кивает она Андрею. — Что это у тебя физиономия такая радостная?
— А она у меня всегда такая, когда ты приходишь. Не замечала?
— Сегодня, однако, какая-то особенная.
— Ну, тогда, значит, письмо деда так меня обрадовало. Прочти его, тут и о тебе кое-что.
Настя снимает туфли и ложится на диван.
— Устала я сегодня, — вздыхает она. — Занималась не совсем привычным делом — сыском.
— Сыском? Это любопытно. Расскажи, пожалуйста.
— Прежде прочту письмо доктора богословия.
Читая, она посмеивается:
— Ну и задористый характер у твоего деда. Не даст он спокойной жизни новому преподавателю семинарии.
— Если понадобится, то и мы ему поможем.
— Похоже, что он его и без нас… Ну, а сыск мой касался родословной Вадима Маврина. Отыскала я людей, знавших его отца и мать. Духовного звания оказались. Отец дьяконом был, а мать после его смерти ушла в женский монастырь. Пятилетнего Вадима оставила у старшей сестры, которой было не до воспитания племянника. Вот он и вырос забулдыгой, и если бы не Варя… Но это ты и сам знаешь.
— Мать его все еще в монастыре?
— Этого никто не знает. А сестры ее, у которой Вадим воспитывался, нет уже в живых.
— Что же в таком случае дают нам раздобытые тобой сведения?
— Разве только то, что никаких родных у Вадима нет.
— Тогда снова он с Корнелием Телушкиным Надо, значит, искать след этого проходимца, и тут вся надежда на Татьяну Петровну. А ты все еще «Второй Ватиканский собор» штудируешь?
— Буквально зачитываюсь! Чертовски все интересно. Ты послушай, что на нем соборные отцы о диалоге с коммунистами говорили. Вот, например, что заявил кардинал Альфинк:
— И эту точку зрения кардинала Альфинка разделяют другие прелаты католической церкви? — спрашивает Настя.
— Не все, конечно. Западногерманский епископ Дабелиус, например, заявил, что атомную смерть следует предпочесть жизни при коммунизме. Но подобная позиция ультраконсервативного духовенства, считающего коммунизм «союзником дьявола», не была поддержана здравомыслящим большинством епископов.
— Не отказываются же они, однако, от борьбы с коммунизмом?
— Пока меняют только тактику. С пути насилия переходят на путь диалога, то есть борьбы идей. Речь идет об изменении официальной позиции епископата и христианства в целом не в стратегическом, так сказать, а лишь в тактическом отношении. Все это делается, конечно, не с целью ослабления, а для укрепления католической церкви в условиях современного мира.
— Да, — усмехается Настя, — по-военному четко определил свою позицию нынешний наместник престола святого Петра. Жизнь, однако, заставляет и папу и его епископат изворачиваться и ловчить: демонстрировать близость церкви к простым людям, представлять ее «матерью бедных и обездоленных».
— Священникам рекомендуется даже всячески приспосабливать церковный культ к обычаям различных народов и делать его недорогим…
— В связи с этим, — перебивает Андрея Настя, — вспоминаются мне слова Жана Жореса, сказавшего, что церковь стремится стать на сторону слабых, когда слабые становятся сильными.