— А как вы, Алексей Иваныч, учились?
— Хорошо.
— А сильно ли вы, Алексей Иваныч, озоровали?
— Сильно.
Тон его был решительным, так что я даже пожалел, что начал шутить. Он как будто хотел мне сказать, что я забываюсь, что передо мной командир, бывалый в боях, а я позволяю себе разговаривать с ним, как с мальчиком.
И вдруг он рассмеялся, как школьник в классе, долго сдерживавший смех и наконец не вытерпевший. Точно солнце брызнуло в палатку с этим обрадованным смехом. И я тоже засмеялся, не зная чему, и спросил:
— Что вы, Алексей Иваныч?
— Теперь на войне пригодилось, — ответил он, всё ещё смеясь.
— Что пригодилось?
— То, что сильно озоровал.
Я крепко обнял его с тем порывом внезапного расположения, который известен учителям, и, не выпуская его, задал ему, как учитель, задачу:
— Ну-ка, перечислите мне, Алексей Иваныч, все должности, какие вы занимали с начала войны и до сего дня.
Сморщив брови и приподняв голову, как у классной доски, он начал припоминать:
— Когда я был в учебном батальоне, меня произвели в сержанты. Перед наступлением на Орёл меня назначили заместителем командира взвода автоматчиков. Потом командир выбыл, и я командовал взводом, до самого Орла.
— Чем же ты отличился?
— Так, — ответил он просто, даже не заметив, что я сказал ему «ты». — Где увижу — немцы бросили пулемёт, сейчас автомат за спину, а пулемёт тяну. Комбат это заметил и назначил меня командиром пулемётной роты. Там как раз тоже выбыл командир. Так я ротой и командовал, пока не назначили нового.
Я опять сделал вид, что не понимаю.
— Ну, а всё-таки, что же ты совершил, что к тебе такое доверие?
— А ничего. Не дал ребятам в панику бросаться. У меня ребята держались во как дружно!
— Кем же ты сейчас?
— Сейчас я командир расчёта пулемётной роты. Меня всё учиться посылают на офицера. А я не хочу.
— Почему?
— Почему не хочу? Вот когда победим, тогда захочу.
— Станешь офицером, тогда и победишь, — сказал я. — Ты ведь знаешь, как нужны армии офицеры.
Опять взрывом вылетел у него озорной смех.
— Я раньше до Берлина дойду, чем офицером стану.
Он выпалил это громко, по-ребячьи, сделав необычное ударение на слове Берлин — Берлин, но тотчас подавил свой смех, будто одёрнул себя, и весь переменился.
— Эх, я там ему покажу… фашисту!.. А что ему спускать? — тут же добавил он, сурово блеснув на меня глазами, хотя я и в мыслях не имел, что фашисту надо спускать. — Он наши дома будет палить, родных калечить, а мы — смотреть?
Командир-мальчик стоял передо мной совершенно новый. Это был не мальчик, не юноша: это был муж, гневный, страшный и мстительный муж!
— Откуда же ты такой взялся? — спросил я, снова прижимая его к себе.