Одна из слез падает с моей щеки и приземляется на тыльную сторону моего большого пальца, а затем скатывается в его волосы.
— Серьезно?
Джимми кивает.
— Да. Пугают меня до смерти.
Я улыбаюсь и провожу пальцами по его волосам.
— Они как не социализированные взрослые. Жуткие. Энни — нет, но это только потому, что я ее знаю.
Энни. О, черт. Я совсем забыла про Энни, рассказывая, как одна мысль о детях заставляет меня хотеть сбежать. Но сейчас мы должны быть честны друг с другом. Все дело в правде. И то, что я сказала — правда. Простая истина.
— Женщины принимают на себя основную тяжесть, — говорит Джимми как ни в чем не бывало. — Им достается больше всех. Не имеет значения, что кто-то говорит.
У меня снова начинаются течь слезы, но не от горя, а от восхитительного чувства облегчения. Джимми вытирает слезы с моих щек и шепчет:
— Теперь моя очередь.
— Да.
Он обнимает меня за талию, и я чувствую, как его пальцы касаются моего позвоночника.
— Знаешь, мне это нравиться. Чертовски сильно.
— Мне тоже, — шепчу я в ответ. — Не думаю, что это было бы так с кем-то, кроме тебя.
Он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.
— Я чертовски боюсь, что завтра проиграю. Что вся моя карьера пойдет коту под хвост. Всю свою жизнь я беспокоился о завтрашнем дне и игре, которая может все изменить. Если мы завтра выиграем, то поедем на чемпионат. И если мы выиграем чемпионат, то попадем в Суперкубок. Я проиграл множество таких игр, Мэри. В моей голове и в прошлом. Другого шанса у меня не будет.
— Ты думаешь, что проиграешь? — я слегка наклоняюсь вперед. При этом я непроизвольно сжимаюсь вокруг него, и Джимми стонет. Так что я расслабляюсь, расслабляюсь и снова расслабляюсь. Пока мы снова не станем единым целым.
— Да, я думаю, что проиграю, — говорит он с затуманенными глазами. — Не смей никому об этом говорить, но я думаю, что проиграю.
— Но почему?
— Я не знаю, — говорит Джимми, прижимаясь лбом к моей грудной клетке. — Потому что я ни хрена не помню, как побеждать.
— Ты выиграл на прошлой неделе, — успокаиваю я его.
Джимми смотрит на меня снизу вверх.
— Да.
— И…
— Это другое. Завтра игра важнее. Это еще хуже.
Такие мысли я уже слышала от него раньше. Джимми думает не о том, как праздновать победу, а беспокоится о возможности испортить все в следующем раунде. На самом деле многие люди всю жизнь больше беспокоиться о своем провале, чем о победе. Но если бы я могла стереть такой настрой из головы Джимми, то сделала бы это. Чтобы он увидел, какой он замечательный. Какой сладкий и талантливый.
— А что будет, если ты выиграешь? — спрашиваю я. — А что будет, когда ты выиграешь?
Джимми отрицательно качает головой.
— Этого не случится. Но не говори команде, что я так думаю.
— Ничто из того, что ты мне скажешь, не выйдет за пределы этой комнаты. Когда-либо.