— Я рада, что вы приняли Его сигнал, — внезапно изменившимся голосом приторно мяукнула Изольда. — Лучше, если вы подъедете в сумерках. После пяти. Жду.
После разговора с медиумом Павлу полегчало, отпустило, что ли? И остаток ночи он проспал крепко, без сновидений.
В девять утра следующего дня он вез Марину в Шереметьево, жена выглядела немного бледной, но в общем держалась сносно. У стойки регистрации Павел еще раз придирчиво оглядел жену и нашел, что Марина хоть и располнела после рождения Варюшки, однако баба еще в соку. Глубокий траур очень шел к ее тонкой бело-розовой коже, перламутровый блеск серых глаз привлекал внимание сновавших вокруг мужчин. Длинное черное пальто и крохотная таблетка с вуалью придавали ей сходство с картинами Ватто, и Павел вдруг решил, что убивать ее будет жаль. Чтобы отделаться от тягостных мыслей, Градов принялся прощаться, сухо клюнул Марину в мягкую теплую щеку и внушительно сказал:
— Помни о том, что я тебе говорил. Не переигрывай. Лучше всего ступор, шок. Будет естественно. Поняла?
— Да. Может не надо, а, Паш? Боюсь я. Добром это не кончится, — жалобно попросила Марина и молитвенно сложила руки перед собой.
Сердце женщины защемило так, точно они прощались навсегда.
— Заткнись, — жестко проговорил он, резко отвернулся и зашагал к выходу из аэропорта.
Руки женщины безвольно упали, она так и осталась неподвижно стоять посреди наводненного людьми здания аэровокзала, с тоской глядя мужу вслед.
Павел выскочил из душного помещения и жадно вдохнул влажный с горьковато-пряным привкусом весны воздух. Грянула оттепель, снег вздулся и потемнел, под ногами хлюпала слякоть. Вокруг шумела жизнь, шуршали колеса подъезжающих авто, перекликались встречающие и провожающие, озабоченные грузчики в форменных фартуках развозили горы разнокалиберных чемоданов.
В суете аэропорта Павел вновь ощутил острый приступ одиночества, стало жаль себя, свою поломанную жизнь. Ему страшно хотелось с кем-нибудь поговорить, вновь почувствовать себя нормальным человеком, отвлечься, но он боялся. Боялся, что, взглянув на него, собеседник распознает на его лице печать порока — это мрачное зловещее клеймо — и обо всем догадается. Догадается, что Павел — жалкая видимость человека, телесная оболочка, лишенная любви и сострадания, жалости и раскаяния. И поймет, что Павел — убийца. Поймет, ужаснется и бросится прочь.
«Андрон, собака, по ходу, и меня с собой прихватил. Ем, сплю и ничего не чувствую. Труп. Живой труп», — с тоской подумал он. В носу резко защипало, на глаза навернулись слезы. Градов не удержался и шмыгнул носом, но через минуту устыдился собственной слабости, взял себя в руки, успокоился и побрел к машине, намереваясь перекусить где-нибудь подальше от центра. Изольда Дортман проживала в Зюзино. Если не будет пробок, то не более чем через полтора часа он будет на месте. Часы показывали четырнадцать ноль-ноль, то есть до сумерек оставалось часа три-четыре, после чего он обязан навестить таинственную госпожу Дортман.
Мотаться по раскисшей Москве не хотелось, потому маленький ресторанчик, на название которого он внимания не обратил, на два томительных часа стал его пристанищем. В заведении, стилизованном под французское кафе, нестерпимо воняло жженым маслом и чесноком. Павел недовольно поморщился: «Кондиционеры, что ли, не работают? Ресторан называется, а воняет хуже, чем в Макдоналдсе».
Устроившись в дальнем углу под сенью раскидистого экзотического растения с широкими, похожими на лопухи листьями, Павел тщательно и неспешно изучал заключенное в тисненую золотом красную папку меню. Потом придирчиво пытал нерасторопного официанта, какое из фирменных блюд ресторана следует заказать. Произвел на последнего впечатление редкостного зануды, на что, однако, Павлу было абсолютно наплевать, он старательно убивал время: медленно жуя листья подвядшего салата, бесцельно разглядывал спешащих за окном ресторана прохожих.
Пресытившись зрелищем московской суеты, он перевел взгляд на немногочисленных посетителей заведения. Его внимание привлекла миниатюрная темноглазая брюнетка с холеной кожей, задумчиво ковырявшаяся в блюде с креветками. «Красотка, — равнодушно подумал он. — На Лизу похожа». При воспоминании о дочери он напрягся. Лиза ему больше не звонила, и это начинало его тревожить. Жива ли она? Что с ней происходит? Ведь он обещал к ней приехать, но проклятая ментовка все планы коту под хвост пустила. Дай-то бог, чтобы Марина в Таиланде не напортачила. И что за хрень с этой сатанисткой Дортман? Не веривший ни в Бога, ни в черта прагматичный Павел подозревал в действиях медиума профанацию, но странные вещи, творившиеся с ним две ночи подряд, заронили в душу зерно сомнения. Сомнения и постыдного суеверного страха. Занятый своими мыслями, он не увидел, как в зал вошли два новых посетителя: невысокая молодая женщина с едва наметившимся животом и молодой крепкий мужчина с копной русых волос. Заметив Павла, они быстро переглянулись и заняли ближайший к выходу столик.
Покончив с греческими «сувлаки», отличавшимися от кавказских шашлыков лишь скромными размерами и названием, он взглянул на часы — было начало шестого. Беспокойство нарастало, в груди, в том месте, где, по мнению большинства, обитает душа, мелко тряслось, потели ладони, и Павел решил снять напряжение коньяком. Стоявшая на улице машина его не беспокоила, он может пройтись до дома прорицательницы пешком, благо ходьбы до «студии эзотерики» (так богемно она называла свое жилище) минут пятнадцать не больше.
— Что-то она мне скажет? — не переставал тревожиться он, вышагивая по скользкому тротуару.
К вечеру основательно подморозило, задул пронзительный ветер, и лужи покрылись коркой хрусткого льда. Павел дрожал не то от холода, не то от нервного возбуждения. Перед тем как войти в подъезд дома Изольды Дортман, он привычно огляделся — улица была пустынна, в лиловых сумерках, подслеповато моргая, поочередно зажигались тусклые желтые фонари.
— Ну, ни пуха ни пера! — пожелал себе Градов и ответил: — К черту!
Набрал в грудь побольше воздуха и шагнул в подъезд.
Госпожа Дортман была одна, ни секретаря, ни посетителей, сосредоточенная и таинственная, при виде Павла она не проявила никаких эмоций.
— Я ожидала вас. Пойдемте, — сухо обронила она и пошла вперед.
По обыкновению облаченная во все черное, она походила на усохшую от времени древнюю мумию. Двигалась же, напротив, с легкостью восемнадцатилетней девушки, неслышно скользя, она провела Павла в темный кабинет, где, нервно подрагивая, горели десятки толстых свечей, хаотично расставленных повсюду: на шкафах, столе, подоконниках и даже у порога. Черные замшевые портьеры и массивная антикварная мебель из мореного дуба, отбрасывавшая длинные зловещие тени, пугали и подавляли, создавая жутковатую атмосферу мистики и колдовства. «У, чисто ведьма, — думал Павел, шагая за тощей черной фигурой, — и логово у нее ведьмачье».
Не проронив ни слова, госпожа Дортман уселась за круглый стол, в центре которого находился большой хрустальный шар, и кивком указала Павлу на стул напротив.
Градов осторожно присел на краешек и напряженно уставился на женщину. Причудливые пляшущие тени на желтоватом лице медиума делали ее похожей на изъеденную временем деревянную скульптуру.
— Приступим! — торжественно произнесла Изольда и протянула крючковатые пальцы к хрустальной сфере.
Повинуясь ее взгляду, Павел приблизил свои широкие ладони к отполированным бокам прозрачного шара.
Дортманша прикрыла веки и принялась вполголоса бормотать какую-то абракадабру, постепенно наращивая темп. Окончания произносимых медиумом слов напоминали латинские: «umus», «orum», «tum» и тому подобное. Павел с любопытством следил за ее действиями. Через мгновение сфера вспыхнула и мягко засветилась призрачным голубоватым светом, Дортманша всем телом подалась вперед и затараторила еще быстрее.
«Господи, галиматья несусветная. И как только у нее язык не отвалится?» — ворчал про себя Павел. Держать руки на весу было тяжело, пальцы начали понемногу слабеть и подрагивать, но он терпел. А женщина все читала и читала свои нескончаемые замысловатые заклинания. Церемония приглашения Повелителя походила на хорошо срежиссированный фарс, и Павел начал тяготиться происходящим, заскучал и в конце концов откровенно зевнул во весь рот. Испытывая нарастающее раздражение, он желчно размышлял: «От, дурак ты, господин Градов! Знал же, что будет спектакль для детей младшего школьного возраста. Зна-ал. Так нет же, все равно приперся. С потусторонним миром пообщаться захотелось, дубина. Вот и получай теперь. Щас стошнит… прямо на ее драгоценный глобус и стошнит».
И вдруг его ладони обдало жаром, шар потемнел и ярко засиял глубокими оттенками благородного сапфира, тяжелые портьеры на окнах всколыхнулись, лицо Павла обожгло чьим-то горячим дыханием, разом погасли свечи. Изольда Дортман дернулась, словно от удара, странно изогнулась, затем резко обмякла и повалилась на спинку кресла. Глаза были закрыты, казалось, она потеряла сознание. Перепуганный Павел хотел было вскочить, но тут произошло невероятное: веки медиума стремительно распахнулись, и Павел увидел два пурпурных фосфоресцирующих зрачка, устремленных прямо на него, они, словно два рентгеновских луча, пронизывали все его существо насквозь. Павел остолбенел, он не мог сдвинуться с места, не мог даже пальцем пошевелить. Женщина вздрогнула еще раз, и Павел услышал голос. Нет, не голос, а жуткий утробный вой, доносившийся откуда-то изнутри медиума:
— Я звал тебя.