— О черт! — простонал он.
Замахнул стакан коньяку, крепко стиснул челюсти, раздался отвратительный зубовный скрежет, и он очнулся.
— Остается только одно: я расскажу Марине правду, но, как только она привезет тело Катерины сюда, я подумаю, как от нее избавиться… — и он осклабился в подлой улыбке.
Подойдя к зеркалу, он внимательно осмотрел лицо, оттянул пальцами нижние веки, показал себе язык и снова улыбнулся. Всего за месяц он изменился до неузнаваемости: сильно осунулся, побледнел, обрюзг, еще больше сморщился, но главное — глаза. Глаза потухли и помертвели, будто из них душу вынули. А ведь так оно и есть! Душу-то он дьяволу продал, когда начал убивать! Вот и вынул рогатый душу, забрал то, что ему причиталось. И улыбочка — кривая, подлая, полубезумная.
— Ну и физиономия. Запаршивел капитально, будто портрет Дориана Грея, — прокомментировал он собственное отражение и вздрогнул.
При воспоминании о романе Уайльда ему стало нехорошо. Уж очень уместным показалось сравнение с порочным персонажем английского классика.
Слоняясь из комнаты в комнату, он раздумывал о том, как настроить Марину на нужный лад, именно на нее теперь ложилась ответственность за благополучный исход дела. В ее поведении не должно быть и тени фальши, оглушенная горем женщина — вот что необходимо было разыграть перед служителями закона.
Еще он терзался мыслями о трупе Андрона, время шло, а тело не находилось. Павел изо всех сил напрягал мозг, в сотый раз прокручивая в голове разговор с Раджой. Но нет. Никаких намеков, где мог быть спрятан труп, он припомнить не смог. «В надежном месте!» — сказал тогда ныне покойный, упаси, Господи, его душу, Раджа и гаденько гоготнул. Все «надежные» места в городе и пригороде Павел обшарил вдоль и поперек, побывал даже в той заброшенной деревеньке, где изначально намеревался спрятать тело сам.
«Надежное место? Где же оно? — недоумевал Павел, нервно теребя коричневую атласную портьеру. — Может, он его в банковский сейф затолкал?» — при этой мысли он фыркнул и напряжение, вызванное ожиданием Марины и предстоящим с ней разговором, спало. Но смех смехом, а Андрон не находился, а вместе с ним и треклятая штуковина с отпечатками пальцев Лизы.
В половине шестого бухнула входная дверь — вернулись Марина с Варюшкой. Выждав, пока они разденутся, и Марина покормит дочь, Павел вошел в кухню и уселся на стул:
— Поговорить надо, — жестко сказал он и выразительно посмотрел на младшую дочь.
Огромные голубые банты на темени Варюшки вздрогнули, она торопливо проглотила остаток чая и выскользнула из кухни. Марина стояла, сложив полные белые руки на животе, избегая смотреть на мужа.
— В Таиланд за Катериной полетишь ты. Меня не выпускают, — рубанул Павел.
Марина смиренно уронила голову на грудь, ее глаза заволокло слезами, она громко всхлипнула. Павел замер в ожидании. Постепенно до Марины дошел смысл сказанного, она быстро вытерла глаза рукой и, еще не веря своему счастью, робко спросила:
— За какой Катериной? О чем ты?
— Умерла Катерина. Так случилось. Но нужно, чтобы все думали, что Катерина — это Лиза. Поняла? — теперь Павел говорил вкрадчиво, тихим ласковым голосом, каким обычно разговаривают с безнадежно больными.
Марина ничего не понимала, единственное, что она сообразила — это то, что ее Лизонька жива! Она пронзительно взглянула на мужа и бессильно опустилась на стоящий рядом табурет:
— Так значит, все эти три дня ты знал, что наша дочь жива?
Павел утвердительно кивнул и отвернулся, чтобы не видеть страшных глаз жены.
— Ты же зверь, Паша! — выдохнула она, вставая с места и медленно надвигаясь на Павла. — Чудовище! Подонок! Я ненавижу тебя!
Павел испуганно отшатнулся и крепко прижался к спинке стула. Марина сорвалась, кинулась к нему и набросилась, колотя мужа куда попало: по голове, плечам, лицу, спине. Тот сердито сопел, терпеливо уворачиваясь от ударов. Потасовка с Мариной в его планы не входила, ему необходимо было договориться с ней полюбовно. А уж после того, как она выполнит все, что нужно, он с ней посчитается.
Наконец Марина устала и, тяжело дыша, повалилась на табурет. Слезы душили ее, она кусала губы, стонала от непереносимой душевной муки, бормоча то проклятия в адрес Павла, то благодарения Богу за то, что дочь жива. Глядя на сотрясающуюся в рыданиях жену, Павел не чувствовал ни жалости, ни сочувствия. На данном этапе Марина — орудие, нить Ариадны, способная вывести его из лабиринта смерти к свету и жизни. Если она справится с назначенной ролью, то Павел и Лиза останутся на свободе. Если нет…
Об этом Павлу даже думать не хотелось. Усилием воли он изобразил на лице некое подобие сострадания и погладил Марину по дрожащей руке, жена вздрогнула от его прикосновения, но уже не противилась. Ощутив перемену в ее настроении, он сгреб жену в охапку и понес в спальню, приговаривая:
— Ничего, родная. Все самое страшное позади. Все будет хорошо. Ты нам поможешь, и все будет хорошо. Как раньше.
— Как раньше? — Марина подняла заплаканное лицо и с затаенной надеждой заглянула мужу в глаза.
— И даже лучше, — усмехнулся Павел, бережно укладывая свою ношу на широкую двуспальную кровать, в которой он в последнее время был редким гостем.
Марина горько вздохнула и недоверчиво покачала головой:
— Нет, Паша. Не будет. Ничего у нас больше не будет.
— Цыц, курица, — шутливо прикрикнул на нее Градов, но холодок потусторонней жути пробежал между лопаток, быстро поднялся по шейным позвонкам и противно шевельнул волосы на голове.
Он прекрасно понимал, что вернуть прошлое невозможно. Да и сам он, нынешний, кардинально отличался от Павла Градова двухмесячной давности. Будто другое существо, пугающе неведомое и невидимое, вселилось в него и диктовало ему мысли, поступки, ощущения — черные мысли, чудовищные поступки и низменные ощущения. Он отмахнулся от ненужных сомнений и сосредоточился на разговоре с Мариной: