Сибирь: счастье за горами: читать начало книги онлайн

Нам нужно было двигаться дальше, и, поймав машину, мы отправились в шаманскую клинику.

Прежде чем приступить к рассказу о шаманской клинике, нужно дать небольшой экскурс в историю кызылских шаманских обществ вообще. Все знают, что столица нашей родины – Москва. Однако же шаманская столица России – это, конечно же, Кызыл. Я долго расспрашивала об этих обществах сэнсэя, пытаясь понять расстановку сил.

Первое, с легкой руки этнографа, собирателя и гуру Кенин-Лопсана, образовалось в 1993 году и называлось «Дунгур» («Бубен»). Из него впоследствии выделилось другое – «Тос-Дээр» («Девять небес»). По состоянию на 2017 год таких обществ было официально зарегистрировано семь. Однако же в настоящее время шаманская клиника есть только у общества «Адыг-Ээрен» – «Дух медведя». Возглавляет ее верховный шаман Республики Тува, чья личность, как я поняла, вызывает массу вопросов у тех шаманов, которые состоят в других организациях или просто существуют сами по себе.

Как водится, «Медведь» утверждает, что у истоков его стоял все тот же гуру Кенин-Лопсан. Кое-кто говорил мне, что верховному шаману – еще в бытность свою просто шаманом – повезло вылечить от тяжелой болезни кого-то из властей предержащих Тувы, после чего и посыпались сверху блага, позволившие и клинику открыть. Не берусь утверждать, правда это или нет.

Все шаманские общества выдают своим членам удостоверения – я видела несколько таких и они вызывали мой живой интерес. Неужто «туда» уже не попадешь без документов? Вот же дожили.

Мой сэнсэй к «Духу медведя» никакого отношения не имел. Он настоял, что пойдет со мной – мало ли что. В клинику планировалось заглянуть, просто приняв вид праздных туристов. Чехол с бубном сэнсэй предусмотрительно отдал дочери. Шаманская лечебница располагалась в частном секторе, стиснутая с двух сторон улицами Комсомольская и Интернациональная. Вывеска на трех языках гласила, что мы вступаем на территорию управления верховного шамана.

Стены помещения изнутри были выкрашены синей краской, что не придавало ему уюта. Таблички на дверях делали клинику немного похожей на заводской партком времен Союза – только без портрета Ленина, стенгазеты и лозунгов. Вместо них висели картины на шаманскую тематику. Мы с видом праздных зевак слонялись по коридору, читая таблички на дверях, когда дверь одного из кабинетов вдруг с треском распахнулась. Мы с сэнсэем прижались к стенам коридорчика, и в клубах можжевелового дыма, грохоча бубном, мимо нас пронесся к выходу шаман при всех «регалиях». Бубен загрохотал где-то во дворе. А нас взяла в оборот женщина-администратор. Все это время она не сводила с нас строгого взгляда, и мне стало ясно, что праздными зеваками остаться не выйдет. Я заявила, что хочу погадать на хувааноке. Нам был озвучен прайс, и меня провели в кабинет.

Женщина-шаман представилась как Серафима (это имя показалось мне странным для тувинской шаманки) и попросила меня в особую тетрадь записать свои ФИО и год рождения. Сэнсэя попытались оставить за дверями, но мы оба категорически заявили, что «мы вдвоем». Мы с интересом следили за процессом гадания, и я попросила разрешения сфотографировать рабочий стол шаманки и ее саму. Насчет правильности гадания не знаю – время покажет. После Серафима настояла на том, чтобы очистить меня при помощи дыма и хитрого жезла с погремушками. Попросила снять маску. И даже потом разрешила себя сфотографировать на фоне шаманской картины в коридоре.

Темнота начала стремительно падать на Кызыл – ощущался конец сентября. Ну а мы с сэнсэем отправились на мою проверенную базу – в «Монгулек». Здесь неожиданно выяснилось, что гостиница ожила и все номера с душем заняты – в отель в большом количестве въехали какие-то военные. Отсюда наши с сэнсэем пути должны были разойтись.

Перед тем как нам проститься, сэнсэй заявил, что должен проделать кое-что с костюмом. Его беспокоило только то, не сработают ли датчики дыма, но я, оглядев потолок, сказала, что тут таких инноваций не водится. Все же, чтобы не слишком надымить в номере можжевельником, решено было выйти на балкон и проделать все там. Потом я проводила сэнсэя до машины: он планировал доехать на ней до рынка, а там попробовать поискать кого-то, кто отвезет его до села. Я беспокоилась, как у него это получится. Однако дедушка заверил, что все будет путем, мы обнялись и расстались.

Я вернулась в номер, где сбросила ботинки, села на кровать и закрыла лицо руками. Попыталась представить, что завтра в это время буду в Москве. И не смогла. Она вообще-то есть – Москва? Что-нибудь вообще есть? Мелькнула шальная мысль: может, раз там ничего нет, то и возвращаться не нужно? Я совсем перестала понимать, в какую, в чью жизнь я должна обратно вжиться, когда завтра сядет в Домодедове мой самолет. Шаманы знают, что в реку и один-то раз не войдешь. Но, в конце концов, ты никакой не шаман, если не усвоил: делать нужно то, что должен… Я собрала рюкзак и поставила его к двери.

Как говаривал Каа у Киплинга, «нелегко сбрасывать кожу». Я решила, что «вспомню все» завтра. Но не раньше, чем сядет самолет. Не раньше. А сейчас не буду. Я улеглась, положила поверх одеяла свой пропахший дымом костюм (хотя и не была уверена, что так можно) и сказала ему:

– Ну что, поехали?

Когда назавтра самолет коснулся полосы и, переваливаясь с боку на бок, стал гасить разгон, я в последний раз закрыла глаза и попыталась представить, как это было, когда я растворялась в том белом степном небе. И подумала, как все же хорошо, что теперь я ношу его с собой.

Ирина Богатырева[9]

Звезды над Телецким

После переправы, разнеженные, как после любви, мы лежали на взгретом склоне и тихо разговаривали. Разговор наш состоял из одной фразы, произнесенной на разный лад. «Хочешь, постопим», – говорила я, как будто бы Славка предлагал мне это, а я только с ним соглашалась. «Постопим, если хочешь», – отзывался он.

На самом деле нам обоим в тот момент ничего не хотелось. Мы лежали на берегу и сушили замоченные при переправе штаны; мы лежали затылками к дороге. Чулышман, оставшийся сейчас чуть внизу под берегом и скрытый зарослями ив, нес свои воды почти неслышно. Два серых журавля-красавки с курлыканьем покружились над нами и сели на берегу, чуть ниже по течению, с интересом поглядывая, что за гости посетили их тихий безлюдный мир.

Три дня до этого мы жили на другом берегу у гостеприимных лесников – опергруппы алтайского заповедника, трех типичных русских богатырей; они кормили нас борщом из банок и разнообразными таежными байками, лишь бы мы пожили с ними и разбавили их монотонную службу. На десерт все эти дни подавались одни и те же истории о войнах с местными браконьерами. При явном перевесе сил между хорошо вооруженными оперативниками и алтайскими охотниками, лезущими на запретную зону, война шла затяжная, жестокая и нечестная: лесники ни на что не имели права, кроме как задержать и выписать штраф, а браконьеры по умолчанию имели право на всё. И вот теперь, жаловались нам три русских богатыря, им ни за что нельзя появляться в приграничных с заповедником деревнях, где царят пьянство и беззаконие и живут все те браконьеры, которых они знают уже в лицо. «Хотя там и обычным людям опасно останавливаться, – продолжали богатыри, охваченные вдохновением, и рассказывали о машинах туристов, забросанных камнями, о вымогательствах и украденной студентке. – Три года ее искали с милицией, да где же ее найдешь: увезли на стоянку, пока не родила им там, не отпускали. А потом ведь уже и незачем. Разбойники, средневековье». Довольные, щурились в огонь наши богатыри: пока существовали где-то разбойники, имела смысл существования и их небольшая застава.

И вот, расставшись с нашими добрыми хозяевами, мы лежали у дороги, а впереди были все три мифические деревни: Коо, Кок-Паш и Балыкчи, одна другой страшнее, одна другой славнее. И нам предстояло пройти все их три пешком, потому что были мы туристы дикие, ни машин, ни великов, ни коней не имели. «Самое лучшее для вас будет проскочить Коо засветло. И ни в коем случае не в сумерках, в сумерках туда не ходите, там совсем беспредел», – наставляли нас оперативники, переправляя через реку.

Мы соглашались и уверяли, что не станем ни с кем разговаривать, не будем никому давать денег на водку и не купим ничего, хоть бы нам предлагали золото и бриллианты. «Самое лучшее для вас – не вступать ни в какие контакты с местным населением, – на прощание наставляли богатыри. – В случае чего кричите, мы рядом», – добавляли они, и мы представляли, как они станут обстреливать врагов с противоположного берега Чулышмана. От этой фантазии нам становилось весело. Чувства опасности не поселилось в нас, одно твердое и счастливое чувство, что мы – в раю.

А кто бы сказал, что это не так? Долина Чулышмана – узкое ущелье вдоль реки, напоенное теплыми и пряными степными ветрами, скифской памятью и языческой грустью. Издревле охраняемое, священное, сокровенное место. За эти благодатные земли всегда шли бои. Они помнят историю христианизации этих сибирских земель в девятнадцатом веке и гражданскую войну двадцатого. На одном и том же обрыве, нависшем над дорогой, пробивающейся вплотную вдоль реки, легко представляешь и лучника-скифа в высоких войлочных сапогах, и алтайца-партизана из партии Кайгородова, готового угостить камнями как красные, так и белые отряды – кто бы ни шел внизу. На широких степных залысинах у реки – остатки оросительной системы раннежелезного века, а чуть дальше у прижима – развалины военного китайского укрепления восемнадцатого… И все эти духи, останки, память – всё это доживает в тишине и диком безлюдье самой заброшенной долины на Алтае.

Три деревни на сто километров ущелья. Три деревни на сто километров степного берега шумной, бурливой реки, несущей свои воды к Телецкому озеру. Мы были не в первый раз на Алтае, но, кажется, нигде еще не чувствовали себя столь абсолютно, столь полно счастливыми, как на этой благодатной земле. После города, тесных улиц, после толкучки, метро и выхлопных газов мы были уверены, что попали в рай и что в этих трех деревнях живут самые счастливые люди на свете. Мы лежали и мечтали о том, как дойдем до Телецкого, до мифически прекрасного Алтын-Кёля, и будет ночь, над ним повиснут низкие горные звезды, и мы станем купаться в жгуче-холодной воде голышом.

Но мы знали Алтай, а потому не могли совсем не верить нашим богатырям и думали, как бы исполнить обещанное: не попасть в деревни вечером. Если бы мы пошли сейчас, именно в сумерках оказались бы в Коо. Выхода было два: либо не идти никуда, ночевать здесь и двинуться утром, либо поймать машину и проехать опасный участок. Как это ни странно, по той пыльной грунтовке, что тянулась вдоль Чулышмана, изредка ездили отчаянные туристы, и сюда, до впадения речки Чульчи, нас довезли добрые люди. Люди поехали дальше, а мы остались у лесников. И вот теперь, чувствуя себя наконец-то потерянными в этом раю, мы меньше всего хотели, чтобы воздух огласился ревом двигателя. В тишине, под гул реки и сухой треск степных кобылок, так хорошо было лежать и переиначивать на все лады одну-единственную фразу-заклинание: «Хочешь, постопим» – «Постопим, если хочешь».

Райские жители появились внезапно: они склонились и заслонили нам солнце. Славка тут же встрепенулся и сел, а я не сразу сообразила, что это люди, а не облака. Но сверху раздалось странное:

– Медведя купи, – и я открыла глаза.

Два молодых и от долгого пьянства черных алтайца смотрели на нас сверху вниз. Они смотрели на нас, как, наверное, будут глядеть инопланетяне, если когда-нибудь все-таки приземлятся на нашу грешную Землю. В их лицах было и недоумение, и умиление. У одного, правда, еще напряженное недоверие. Другой же улыбался Славке открыто, будто они были друзья.

– Медведя купи. Надо медведя? Дешево отдам, всего за две тысячи.

Я тоже села и быстро огляделась, ожидая увидеть привязанного в кустах бурого медведя. Но вместо него чуть в стороне стояла женщина с мешком у ног. Она застенчиво улыбнулась мне. Я представила, что медведь в мешке.

– Какого медведя? – спрашивал тем временем Славка. – Зачем?

– Нет-нет, нам не надо, – затараторила я, придя в себя и вспомнив наставления богатырей.

[9] Ирина Богатырева (род. в 1982 г. в Казани) – писательница, музыкант, фольклорист, путешественница. Играет на варгане. Ее рассказы и повести публиковались в толстых журналах, переводились на иностранные языки. Автор литературного перевода алтайских народных сказок, книг для подростков и взрослых, среди которых «АвтоSTOP», «Луноликой матери девы», «Кадын», «Формула свободы», «Белая Cогра».