Горячка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Степаныч горестно вздохнул, вытер рот рукавом и продолжил наблюдение.

Соседний участок пустовал 7 лет. Прежний его хозяин, Борька Опездух, как его неизменно именовал Степаныч, был непомерно жирный и добродушный мужчина с серыми, водянистыми глазами и нелепым, лягушачьим ртом.

Почтенный бездетный вдовец, Борис всё свободное время проводил внутри своего громадного, ангароподобного дома, откуда, с полудня и до полуночи, доносился монотонный стук молотка, перемежающийся визгливым стоном пилы. Что делал Борис внутри этого монстра последние четверть века, оставалось загадкой, но говорили разное…

Одни утверждали, что он строит деревянный космический корабль на торфяной тяге, дабы покинуть на нём опостылевшую ему землю и направиться к Альфа Центавре, в надежде найти там собратьев по разуму.

Другие настаивали, что гигантский дом и есть космический корабль, и что инопланетянин Борис уже прибыл в пункт своего назначения, и теперь осторожно разбирает свой космолёт, готовя плацдарм для вторжения внеземной цивилизации. Отсюда, мол, из самого сердца гиблых Шатурских болот, представители высшего разума и начнут своё триумфальное шествие на Москву, Париж и Бердянск…

Третьи продолжали исступлённо твердить, что записанные на магнитофонную ленту стук молотка и шум пилы, не более чем отвлекающий маневр. На самом деле Борис, вовсе не Борис, а Об-Фездух, прямой потомок ужасающего сирийского чародея и алхимика Насруса Авусраси, умевшего превращать дерьмо в камни, камни в траву, траву в серу, а серу в пыль, из которой, впоследствии, он собирался добывать золото, но не успел, ибо погиб при ужасающих обстоятельствах. Когда воины султана Сулеймана I Великолепного пришли арестовывать чародея за казнокрадство, алкоголизм и чревовещание, он, забаррикадировав дверь лаборатории, и принялся уничтожать плоды своего труда – глотать пыль… Когда солдаты, наконец, ворвались в помещение, всё было кончено – золотоносной пыли и след простыл, а на полу лежал раздувшийся до непотребных размеров труп мага, с посеревшим лицом и выпученными глазами. Именно там и зародилась ставшая затем крылатой фраза – заебёшься пыль глотать…

Однако тайные знания Насруса не погибли вместе с ним. Спустя почти пять столетий, Об-Фездух продолжает дело своего пращура, обосновав новую лабораторию в неприметном СНТ на краю торфяных болот… Здесь, под прикрытием строительства дома, он уже более 25 лет незаметно роет сеть подземных туннелей, с целью объединения всех выгребных садового товарищества ям в одну большую клоаку, дабы обеспечить себя необходимым ресурсом дерьма, чтобы затем, без помех, начать свои чудовищны превращения…

Шутки шутками, но на деле, истинное положение вещей знали лишь двое – сам Борис и Степаныч – ибо, по слухам, лишь ему одному выпала необыкновенная честь быть гостем таинственного дома.

Действительно, несколько раз, Борис, очевидно совсем уже одурев от своего добровольного отшельничества, прерывал свои загадочные дела и, по-соседски, звал Степаныча в гости. Хоть сам он спиртное никогда не употреблял для гостя, на не хитро сервированный стол, неизменно водружалась прохладная бутылка «Старки» и одна гранёная рюмка. После чего, откинувшись на спинку самодельного кресла, Опездух, с нескрываемым удовольствием наблюдал, как сноровисто и ловко Степаныч приканчивает настойку, как маслянеют его озорные глаза, как развязывается язык, и как, наконец, удовлетворённо крякнув и закурив, начинает старик травить свои наипохабнейшие байки, способные заставить корчится от хохота даже мертвеца. В такие ночи из загадочного дома не доносилось ни звука, ибо смеялся Об-Фездух хоть и от всей души, но совершенно беззвучно…

Однако рассказывать об своих посиделках с чародеем Степаныч отказывался наотрез. В противовес своей обычной говорливости, едва речь заходила о странном доме и его таинственном обитателе, старик смолкал и только его лукавые глаза посмеивался над нелепыми догадками землян…

Но однажды огромный дом опустел. Борис не появился ни весной, ни летом, ни осенью, и никогда больше. «Инсульт…», качали головой одни. «Улетел…», говорили другие. «Попался…», злорадно шептали третьи. И только Степаныч, знавший всё на свете, по-прежнему хранил молчание, но не весело, как прежде, а с печалью, точно проводил в далёкое странствие доброго друга.

Постепенно, про чудаковатого Бориса стали забывать. Участок затянуло бурьяном. Затем – стройными осинками. А потом, когда осинки окрепли и всем уже начало казаться, что подмосковные джунгли вот-вот навсегда поглотят осиротевший дом, дачу неожиданно купили. Слухам этим Степаныч сперва категорически не поверил. Но как-то в начале сентября, нанятые новыми хозяевами люди в пять дней изничтожили все осины, скосили бурьян, навезли земли, засеяли газон, поставили новый забор с металлическими воротами, а в мае, как снег на голову, пожаловали и сами владельцы, Кузнецовы – Людмила и Алексей. Их-то сразу и невзлюбило чуждое всяческим переменам и тревожное как лесной зверь сердце Степаныча.

Чем именно новые соседи так ему не угодили, старик пытался понять весь день. Быть может, виной тому были их жизнерадостность, может – деловая сноровка, с которой они дружно выгружали багаж, проветривали старый дом и выкидывали из окон какое-то ветхое старье, а может, тот неоспоримый факт, что одеты они оба были не по-дачному опрятно…

Так или иначе, но чувство неприязни внутри Степаныча росло и крепло, и когда самогон в бутыли иссяк, а на участки навалились сумерки, старика осенило.

– Евреи… – прошептал он, и сам, по началу, не веря своей догадке, пугливо оглянулся. Кругом было тихо. Сгущавшаяся за окном тьма липла к оконному стеклу, всматриваясь пустыми глазницами в суровое чело старика, словно прикидывая как лучше его поглотить. Степаныч облизнул сухие губы.

– Нет, ну натурально евреи, – повторил он, точно бросая вызов окутывавшему мир мраку и тут, без предупреждения, Вифлиемской звездой полыхнул единственный на улице фонарь и лицо Степаныча посветлело.

– Точно евреи! – радостно подытожил он. – Самые что ни на есть! Ух, ироды!

Старик встал, погрозил сухим кулаком в окно, до хруста потянулся и, насвистывая весёлую мелодию, стал спускаться вниз, дабы отменно отужинать после тяжёлой, трудовой вахты.

Надо отметить, что с лёгкой руки Степаныча, евреем у него мог заделаться каждый. Такие никчёмные мелочи, вроде фамилии, внешнего вида и даже вероисповедания человека, если таковое вообще имелось, старика ничуть не смущали. У него самого в углу кухни абсолютно мирно соседствовали засиженная мухами картонная иконка божией матери, портрет Ленина и, заботливо обёрнутое в целлофановый пакет, журнальное фото Зигмунда Фрейда, которого Степаныч принял за Хемингуэя…

Словом, душа Степаныча была широка, ум- пыток, а потому, в слово «еврей» вкладывал он куда более глубокий и сокровенный смысл, недоступный простому смертному. Так, к примеру, «евреями» были жившие в конце переулка Гусевы, которые одними из первых на участках обзавелись непростительной и совершенно ненужной, по меркам Степаныча, роскошью – электрической газонокосилкой!

Сам старик траву отродясь не стриг, а если осока вдоль канавы начинала угрожающе надвигаться на баню, в руках Степаныча появлялся ржавый серп, которым он под корень уничтожал «прошмандовку».

Схожим образом, в разряд «евреев» им были определены: Фёдоровы, – имевшие обыкновение носить в жару соломенные шляпы, Остроумовы, – не жалеющие хорошей краски на свой забор, Биляловы, – установившие рядом со своей калиткой электрический звонок, Доброславские, – застилавшие стол на улице белой скатертью и подметавшие дорожки веником, и многие, многие другие.

Даже первый сторож садового товарищества, Колька Черных, запойный пьяница и последняя рвань, ухитрился, правда, на весьма непродолжительное время, побыть у Степаныча «иудеем». Виной тому был почти новый мотоцикл «Урал» с коляской, доставшийся Кольке по наследству от спившегося дядьки. Прежде чем Колька успел съехать на своём железном коне в канаву и начисто его угробить (сам, естественно, не получив при аварии ни единой царапины, по причине своего мертвецкого опьянения), он целую неделю гонял на стальном коне по соседним деревням, абсолютно позабыв про своего верного собутыльника Степаныча…

– Вот ведь странные люди, евреи эти, – рассуждал тем же вечером старик, поедая яичницу с чёрным хлебом и бросая косые взгляды на ожившие окна соседнего дома. – Вот чего им, спрашивается, в своей Америке не сидится?.. Так и тянет их сюда, басурманов, так и тянет… И ладно бы просто приезжали, – пёс с ними, – так ведь и порядки свои устанавливать начинают!.. Косилки покупают, будто рук у них нет, звонки ставят, словно и крикнуть уж нельзя… Да и чего кричать-то?.. Открыто ж всё… Было… Не то, что сейчас…

Старик качал головой.

– Эх, были времена – верёвочку натянул – вот тебе и забор! Две жерди воткнул – калитка! Подлез – и дома, и порядок!.. А сейчас?.. Мерзость одна… Ни тебе вида, ни тебе понимания… А всё от чего это?.. А всё от дикости!.. Заборы понатыкали и сидят за ними как мыши… Никакого размаху… Да и евреи тоже не те пошли… У нас вот на заводе был один, и ничего, с пониманием… Танкист!.. Всю войну прошёл! Кулак что буханка! А пил как?! А матерился?! Человек! А эти, тьфу, мелюзга… Смотреть тошно… Нет, ну где это видано, чтобы дорожки на участке веником подметают, а!? Я дома не подметаю, а они… Одно слово – инородцы…

Долго кручинился, таким образом, Степаныч. Долго жаловался своему отражению в чёрном окне веранды. Но к полуночи приободрился.

– А вот только хрен вам! – радостно хлопнул он по столу трудовой ладонью и горделиво приосанился. – Шиш вам да камыш! Не на тех напали! С роду тут такого безобразия не было и никогда и не будет!.. Выстоим!.. Не прогнёмся!.. СГНОИМ!

Степаныч ещё раз звучно стукнул по столу, проглотил последние капли самогона, бросил бычок в консервную банку и улёгся тут же, где сидел, на продавленном диване, накрывшись распоротой брезентовой палаткой; и сны ему снились соответствующие.

Утро застало его врасплох. Встававшее солнце немилосердно пекло ему спину, и старик кряхтел и ворочался, не желая, однако, сдаваться и перебираться в прохладу второго этажа.