Горячка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Ну, я же болотный чёрт, Степаныч… Мы иначе не умеем…

– Ах вот как, – разозлился Степаныч. – Тогда слушай моё условие. Согласишься – можешь уходить, а нет, будешь до конца дней на цепи сидеть, и третьему не бывать!

Прошептал дед чёрту что-то на ухо, тот дёрнулся, задумался, почесал рогатую голову, посмотрел мутным взором на оживающий лес, да и согласился; и той же ночью покинул чёрт дом Степаныча, будто бы его там никогда и не было. Старик погоревал было, погоревал, но с новой пасекой было у него столько забот, что вскоре перестал кручиниться и зажил по-прежнему.

Самогон его с того времени стал пользоваться таким надёжным спросом по всей округе, что его внуки вновь начали донимать деда, предлагая ему на сей раз открыть целое коммерческое производство и торговать заграницу, но бывший матрос Северного флота на все их увещевания отвечал чётко и недвусмысленно…

Всё также ходил Степаныч вечером за грибами, охотился на синиц и ухаживал за пчёлами, но главным и наилюбимейшим его занятьем, конечно же, было самогоноварение, коему он отдавал ночи напролёт, запершись в своей обсерватории.

– Темнота она крепость даёт… – шептал дед, склоняясь над пузырящимся чаном свежезаваренной браги. – И дух… Понимать нужно… Ну и, хвост, конечно, немаловажен…

С этими словами он вытаскивал из шкафа трёхлитровую стеклянную банку, аккуратно извлекал из неё слегка подсохший обрубок чёртового хвоста, трижды смачно плевал на его кончик, а затем бережно макал в густое, душистое варево.

Беседка

Лет, эдак, за пять, до того как Степаныч поймал чёрта, повадившегося воровать у него мёд, услыхал он однажды , что на последнем переулке, аккурат за трансформатором, третью неделю как, лежит ничейная куча свежего навоза… И не то чтобы Степанычу очень был нужен навоз – хозяйство его было простым и «натуральным», что, в понимании бывшего моряка Северного флота, означало, что никакой заботы о нём не требовалось. Старые яблони год от года исправно плодили ему гору кислющих яблок, пчёлы самостоятельно летали на поле и изготавливали душистый мёд, а огорода у него отродясь не было, потому как «не флотское это дело, в дерьме копаться…». И всё же, прижимистая душа Степаныча не находила себе с той поры места. Бесхозное добро манило его, как дармовой стакан зубровки, так что через пару дней, утром, сразу после завтрака, старик решительно объявил:

– Схожу! А заодно и к сторожам загляну, проведаю…

Сказано – сделано. Подпоясавшись старым ремнём, с самодельным ножом в корявых ножнах и натянув линялую тельняшку, Степаныч отправился в путь, который, надо заметить, у обычного человека занял бы не более получаса спокойной ходьбы в обе стороны. Но не таков был наш новоявленный Одиссей! Путешествие к навозной кучи растянулся на целые сутки и потребовало от Степаныча всех усилий его недюжей воли. И имело для него самые неожиданные последствия… Но обо всём по порядку.

Утро было тёплым и ясным. Отдав швартовый около 10, Степаныч, сладко позёвывая и не менее сладко почёсываясь, степенно двинулся навстречу новому дню. Сердце его пело. Он по-детски предвкушал то наслаждение, что подарит ему очередной погожий день, столь располагающий к вдумчивому созерцанию мира и обстоятельному разговору со старыми друзьями, т.е. к тем двум делам, в которых Степаныч слыл непревзойдённым гуру.

Неспешно вышагивая меж зеленеющих садов, старик весело окликал своих знакомых, (а на дачах его знал каждая собака), заводил непринуждённую беседу, а за хорошей беседой, как известно, не грех было вдоволь покурить чужих папирос, благо, что свои у старика заканчивались ровно через неделю после получения пенсии. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что хозяева папирос никогда в накладе не оставались, поскольку взамен старик травил такие замечательные и непотребные байки, что желающих угостить его табачком всегда было пруд пруди. Так, окутанный дымом и славой, точно заправский военный корабль, Степаныч медленно курсировал от одного участка к другому, попутно впитывая в себя наисвежайшие сплетни, которые он немедленно переиначивал и запускал в оборот на следующей стоянке.

В первом часу, преодолев без малого полкилометра и накурившись до лёгкой одури, Степаныч бросил якорь у сторожки. Истомлённый жаждой и страстно желая увидеть своего верного друга, сторожа Кузьмича, он играючи вспорхнул по шатким ступеням разваливающегося крыльца, деловито постучался сухим кулаком в обитую драным дерматином дверь и, не дожидаясь ответа, лёгким змием скользнул внутрь…

Что происходило за закрытыми дверьми сторожки до 8 вечера, сказать трудно. Известно лишь, что после этого таинственного промежутка времени, Степаныч, утоливший мучившую его жажду до изрядной бортовой качки, поднял паруса и взял курс на трансформатор. Глаза старика горели, а шаги были столь мужественны и широки, , что Одиссею порой приходилось опираться всем корпусом на трескучие заборы, обрамлявшие его непростой путь..

– Шторм моряку – пустяк… – бормотал Степаныч, отталкиваясь от заборов, для нового рывка вперёд. – Шторм моряку – тьфу!.. Видали мы таких… Врагу не сдаётся наш гордый Варяг!.. ПолундрЯ-я-я!..

День умирал. Кровавые отблески заката слепили уставшего странника, сумерки цеплялись за его расхристанную одежду, ветви черёмухи и заросли шиповник преграждали ему путь, но Степаныч был внутренне твёрд, и упорно продолжал свое нестройное движение к намеченной цели. Какие-то люди помогали ему, чьи-то голоса увещевали вернуться, смех дрожал зыбким эхом, но старик не сдавался и лишь повторял:

– Шторм моряку – нуль!.. Понимать надо… С дороги, сукины дети, с дороги!..

На последний переулок он добрался уже во тьме. Тёмная махина трансформатора, с давно перегоревшим над ней фонарём, угрюмо маячила в конце улицы. Завидев её, усталый пилигрим издал торжествующий вздох и прибавил шагу. Цель была столь близка, что Степаныч на мгновенье утратил свою легендарную бдительность, за что и был наказан. В трепетном свете звёзд, зачарованный странник не заметил врытую в землю старую автомобильную покрышку, споткнулся об неё, взмахнул руками и… мощно рухнул прямиком в цель своих странствий.

– Ах ты растудыть-тудыть да в бога душу вашу военно-морскую мать, – выругался про себя Степаныч, так как его рот и ноздри были под завязку забиты пахучим навозом. – Кто ж так строит!?

Он встал на четвереньки и пятясь выбрался из кучи. Кругом было ни души. Дачники давно сидели по своим домам, уткнувшись в телевизор, так что его падение, которому могла бы позавидовать сама Римская империя, осталось никем незамеченным.

– Нехристи! – пробормотал Степаныч и пнул липким сапогом виновницу его нелепого крушения. – Это ж надо, такое удумать!.. Посерёд дороги колёса городить!.. Совсем стыд потеряли… Утоплю…

Кое-как отряхнувшись и ещё раз пнув покрышку, Степаныч угрюмо поплёлся обратно, поминутно сплёвывая горький вкус странствий… Путь его был долгим и извилистым, ибо помимо страшной усталости давила ему теперь на плечи тяжёлая дума. Овеваемый всеми ночными ветрами, старик брёл по опустевшим улицам и суровое чело его, с засохшими следами навоза, было склонено к самой земле. То было время страданий.

Ближе к полуночи, рок вновь вынес печального путника к дверям сторожки. В надежде получить крупицу утешения и добрую порцию водки, Степаныч толкнул было дверь, но та не поддалась. Всё ещё не веря, старик навалился на неё плечом, но, небывалое дело, засов с другой стороны был опрокинут…

Вне себя от гнева, Степаныч принял колошматить дверь кулаками, однако сторож, то ли уже мертвецки спал, то ли, уловив исходящий от ночного гостя недвусмысленный аромат, двери ему так и не открыл. От такой гадкой низости, старик даже не смог как следует выругаться, а только прошипел нечто неразборчивое и, метясь в дверь, смачно плюнул себе же на грудь…

То был финал достойный пера Эсхила! Потерянный и жалкий, Степаныч понуро добрёл до стоявшей неподалёку колонки, наугад умылся и присел на бог весть когда сваленные рядом брёвна, ставшие мягкими от гнили и покрывшего их сизого мха. Он хотел только немного передохнуть, но сам того не ведая, задремал, повалился на бок и укрывшись чёрной августовской ночью точно бархатным покрывалом, бесповоротно уснул.

Ему снились свинцовые воды Баренцева моря, колючий ветер, тяжёлая дрожь палубы под ногами и гул машин. Он кричал что-то радостное наперекор рвущемуся в лёгкие ветру, и жизнь колебалась в такт с упругими ударами волн о стальные борта. Сон был таким реальным, что, в конце концов, Степаныч начал мерзнуть. Тщетно пытался укутать он лицо в ворот несуществующего бушлата, – холод всё равно пробирал его до костей, так что под конец, его правая рука и нога потеряли всякую чувствительность.

– Полундра, – прохрипел Степаныч, силясь пошевелиться и проснулся.

Розовая, полупрозрачная шаль зари только начала опускаться на притихшие дачи и крупные капли росы, застывшие на его голых плечах, отливали рубинами.

– Вот ведь неладная… – чертыхнулся старик, вставая и разминая затёкшие члены. – Что за жизнь… эх…