В полдень, на Белых прудах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Каширин понимал: кое-кто начнет возражать, скажет, человек только вернулся из колонии, а ему, пожалуйста, — бригадирствуйте, прошлое не в учет. Вот оно-то как раз, рассуждал про себя Каширин, и должно засчитываться. Ванька Чухлов начинал здорово, электростанцию вон как отделал, любо-дорого на нее смотреть, и работает до сих пор отменно. И в бригаде, которой впоследствии руководил, сделал тоже много, а главное — настроил людей на рабочий лад, не подгонял, не понукал их, — словом, убеждал. А что случилось… Но еще и вилами по воде писано, так было или не так. Касаемо самого Каширина, он, между прочим, на суде стоял на стороне Ваньки Чухлова. Конечно, Ванька не прав был, когда семенную пшеницу решил развезти по дворам, однако, коль сделал это, необходимо знать хорошо тех, с кем ведешь уговор. Нет, поначалу у Каширина были сомнения: неуж бригадир и вправду пошел на сделку с Бродовой, неуж у нее взятку потребовал? Но после уверился-таки окончательно: враки все это…

Ванька и дед Матвей с вечера заготовили косы, молотки для отбива кос и бруски, кроме того, припасли резиновые сапоги — вдруг будет обильная роса, сгодятся.

Поднялись рано и пошли на ту самую Юхимку, где, говорил дед Матвей, располагались примеченные им клинья с травостоем. Идти далеко, километров десять — не меньше, но что они, те километры, по сравнению с тем, если на зиму остаться без сена.

Дорога петляла змеей, а рядом провально тянулись осушительные каналы, уже успевшие зарасти мелким камышом. По каналам голубела вода, местами не совсем чистая, покрытая зеленью. Осушение полей стали производить совсем недавно, лет восемь назад, а раньше здесь никаких каналов не было, зато сами поля зимой и весной покрывались голубой гладью, превращаясь в своеобразные, озера, и только к середине лета они подсыхали. Естественно, это затрудняло их обработку, а случалось и так, что поля пустовали, не принося колхозу никакой пользы. Но вот прорыли осушительные каналы — и все изменилось, поля стали полями. Вот что значило — проявить инициативу, поломать голову, как сделать так, чтоб исправить положение. Чего там, человек, который предложил прорыть осушительные каналы, достоин похвалы!..

Юхимка, куда шли они, потому так и называлась, что когда-то там давным-давно, до революции еще, жил Юхим, прославленный на всю округу конокрад, конокрад из конокрадов. Фамилия у Юхима была Возвышаев, но о ней мало кто знал, больше его помнили как Юхима Лошадника. Рассказывали, будто был такой случай: приехал к нему в гости цыганский барон, этакий красавец. Приехал на пароконке. Одну из лошадей тогда Юхим и приметил. Ходит вокруг, оглядывает, насмотреться не может. И вдруг: «Давай, цыган, обменяемся, чего за красавицу хочешь?» Тот, оказалось, был не первый раз у Юхима, возьми и бухни: жену его, Юхима; всего лишь ночку с ней и проведет, золотые волосы подержит в руках, как, согласен? Юхим взвизгнул от тех слов, видимо, почувствовал в сердце боль, однако, пораздумав, дал согласие: а-а, пусть цыганский барон с его женой бражничает, за одну ночь ее не убудет, зато лошадь останется какая — ни в сказке сказать, ни пером описать!

Лошадь, говорят, Юхима и убила, не та, какую он выменял у цыганского барона, другая — мало ли их у него было, у конокрада. Ехал откуда-то пьяный с девками, скорее всего с очередной гулянки возвращался, и тут посреди дороги что-то темное (потом выяснилось: один из мужиков, прислуживавших у Юхима, направлялся на усадьбу, на санях вез две бочки, по пути задремал неожиданно, одна из бочек упала, а он не заметил), лошадь испугалась и понесла. Девки на ходу попрыгали, а Юхим за вожжи уцепился, надеясь остановить испуганную лошадь, да не тут-то было, та взбешенно неслась по обочине. А тут еще на пути зверек промелькнул, то ли заяц, то ли лисица, и лошадь шарахнулась в сторону, а там — столб телеграфный, и лошадь и Юхим ударились об него и разбились, смерть мгновенно наступила. Вот так глупо и окончилась жизнь знаменитого конокрада. Одна осталась о нем память: место, где когда-то располагалась его усадьба, прозвали Юхимкой. Ты куда пошел, спрашивал один? На Юхимку, отвечал другой.

Вот туда и направлялись сейчас Ванька с дедом Матвеем.

Посреди дороги они остановились отдохнуть.

На востоке чуть брезжил уже рассвет, кромка горизонта все высвечивалась и высвечивалась. Веяло легким ветерком, в воздухе носился запах разнотравья.

Присев на обочине, Ванька слегка откинул голову назад:

— Хорошо-то как, а!

— Ага, хорошо. Небо чистое — день теплым выдастся. — Дед Матвей достал из кармана пачку «Примы», потянул из нее сигарету. — Закуришь?

Ванька отказался.

— Бросил, что ли?

— Бросил.

— Кхе-кхе. А я балуюсь. Не могу без курева. Мужик без курева, что тюрьма без шулера.

Ванька повеселел:

— Ну, Матвей Егорович, у тебя на все случаи шутки-прибаутки. Откуда это?

— Жизнь, милок, жизнь! У меня мать была, ей за восемьдесят, а она: стихи на память? Пожалуйста. Старинные, теперешние, какие? А может, частушку? И выдает… А образование-то у нее — два класса и третий коридор. Недоучка. А вишь, на слова, разные выражения ума доставало. Родилась такой.

— Значит, в мать пошел, Матвей Егорович?

— Выходит, так.

Сбоку неожиданно послышался шум. Ванька подскочил:

— Это еще что такое?

— Не пугайся, — спокойно произнес дед Матвей. — Это утки с канала взнялись, похоже, голоса нашего избоялись.

Поглядывая все еще туда, Ванька опустился:

— Сейчас бы ружье сюда.

Дед Матвей выпустил клуб дыма, помолчал.

— Не стреляют у нас нынче уток, запрет наложен строжайший.

— Это я к слову, — оправдался Ванька. — Признаться, охотник из меня никудышный. Помню, пацаном еще был, ружье откуда-то попало в руки. Загорелось на охоту сходить, патронов припас, того, сего. Ну и иду, значит, вечерочком, глаза напрягаю, думаю, вот-вот заяц выскочит. А дело осенью, огороды людские еще не вспаханы, трава почти в человеческий рост. Ну иду и иду, а зайца нет, и вообще никакого зверька, лишь высоко в небе воронье летает. Расстроился я: разве это охота, стрельнуть бы по цели, да где ее взять? Шагаю и думаю уже о другом. Тут-то из-под ног у меня и выскочи что-то. Пока опомнился, пока сообразил, что курок в ружье не взведен, уже поздно. Выстрелил, конечно, да прок из того небольшой — пустой звук. Вот какой я, Матвей Егорович, охотник.

— Кхе-кхе. А у меня с этим шло отменно. — И дед Матвей принялся рассказывать, как вскоре после войны он уехал в Сибирь и там в одной из артелей охотился на белок. До настоящих стрелков, говорил, ему, конечно, было далеко, однако отличался и он. А как-то, продолжал дед Матвей, довелось ему встретиться с хозяином тайги с глазу на глаз, да еще зимой — кто-то поднял медведя из берлоги, нарушил его покой. Что делать, куда деваться? Бежать? Поздно, зверь тут же его и накроет. Стрелять?.. Дед Матвей поднял ружье, прицелился, клац, — осечка. Еще раз — клац, и сызнова осечка. Ну все, решил, здесь ему и погибель. Жил на свете весельчак Матюша Добриков, теперь не будет его, а жаль, жена и детишки как без него? И все же, надо сказать, родился он в счастливой рубашке: когда уже опустились руки, когда он согласился с мыслью, что все, конец ему, тут и прозвучал сбоку выстрел, да меткий — наповал уложил медведя. Оказалось, рядом шел охотник, увидел такое, поспешил на помощь — у сибиряков чувство локтя хорошо развито…