У нас все хорошо: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Еще раз?

Быть такого не может.

Нерешительно Альма отворачивается от окна. Она идет к двери, затворяет ее за собой, уносит с собой думы о детях, спускается вниз по лестнице, тихо, будто вслушиваясь во что-то, внимая другому голосу. Ее правая рука скользит по отполированному (протертому до дыр?) тысячами прикосновений детских ладошек, взрослых рук пушечному ядру, которому, по расчетам Отто, потребовалось бы двадцать семь с половиной часов, чтобы на боевой скорости облететь экватор (эту задачку ему пришлось решить для школы в качестве наказания). Она на мгновение замирает. Задумчиво. Удивленно. Складка между бровей. Она разглаживает на боках платье. Вдруг она чувствует, как пуст дом, совсем не так, как вначале: Отто и Ингрид, часто ее мать, и Рихард, который радовался, когда приходило много гостей. Из пяти человек, которые жили здесь, осталась она одна. Она кивает, медленно, несколько раз. Потом идет вниз по лестнице, в подвал, и достает из большого холодильного шкафа часть лучших припасов, которые она попридержала для гостей, а теперь медленно поедает их сама, потому что больше не хочет никаких визитов. Она складывает запасы в кухне, чтобы оттаяли. Оттуда заворачивает в гостиную и включает телевизор в надежде услышать добрые вести о соседях на Востоке. Однако монотонность новостных сообщений, абсолютно безучастных, на этот раз особенно глубоко потрясает ее. Не досмотрев программу новостей, она переключает на другой канал, где идет какая-то невинная чепуха с комиком Фрицем Экхардом. Но этот китч тоже выше ее сил, а документальный фильм о возникновении жизни оказывается ей не по зубам, хотя тема эта ей интересна. В нем рассказывается о цепочках аминокислот, которые скручиваются в спирали и в определенном порядке присоединяются друг за другом. И все же, как из этого возникает жизнь, остается ей неведомо. Она выключает телевизор, немного разочарованно. Берет книгу про аутсайдера, которая прошлой ночью упала с полки, посмотрим, может быть, удастся с ее помощью узнать что-нибудь о Рихарде. Но и здесь — одно разочарование. Уже на первой странице она спотыкается о множество незнакомых слов, не встречающихся в их англо-немецком разговорнике. Так, несолоно хлебавши, она ставит книгу обратно на полку. Идет назад к дивану, ложится, поворачивает лицо к большому окну, ноги слегка подогнуты, колено к колену, щиколотки плотно прижаты. В этом положении Альма прислушивается к хорошо знакомым звукам дома, мирно, спокойно, терпеливо лежит она так, одинокая, но не в неприятном смысле слова, то есть не то чтобы одинокая, а просто одна. Возможно, удрученная, да, немного подавленная, потому что способность к познанию нового ослабла и у нее. Часто, когда, несмотря на постоянно увеличивающиеся в своем количестве упражнения в искусстве отхода от дел и сбережения сил, она уже ранним вечером ни на что не годна и ощущает только потребность ни о чем не думать и тихо лежать, она говорит себе: «Это снова был не мой день, но он должен скоро наступить». Она и сейчас говорит это себе: «Это снова был не мой день, но он скоро наступит». Одновременно с этим она без горечи признает, насколько бессмысленно ее желание, потому что этот день не может наступить, она и не могла бы знать, как и когда. Так и лежит она, не ожидая ничего, пристально всматриваясь внутрь себя, не чувствуя себя ни счастливой, ни несчастной, не в состоянии заснуть, и ей кажется, что комната покачивается вокруг нее, где-то далеко от нее. Порывы ветра набрасываются на окна, неплотно прилегающее стекло тихо дребезжит, через четверть часа на дом обрушивается ливень. Альма прислушивается к звукам извне, ее сердце колотится, щеки горят, она слышит, как хлещет дождь и булькает вода, а затем приглушенные раскаты грома, которые накладываются поверх прочих звуков. Эти раскаты заставляют ее встать, выключить лампу под потолком и через высокое окно взглянуть в сад, на ульи и деревья, упирающиеся в небо своими кронами, черное на черном. Там, наверху, ни единого проблеска света. Альма думает: хоть бы не затопило веранду, как в прошлый сильный ливень, этого ей еще не хватало. Она вызывала трех специалистов, и никто не мог посоветовать ничего, кроме капитального ремонта дома. Но для кого? Для меня? Для меня не стоит, ту пару лет, что я еще проживу, дом продержится, а потом пусть другие о нем позаботятся. И третий эксперт поддержал ее в этом. Он посоветовал ей лучше ничего не трогать, пока совсем не станет худо, от снега, обледенения и жары едва ли найдется по-настоящему хороший материал (посмотрите, как трескаются дороги от мороза). С тех пор Альма опасается, что однажды наступит тот день, когда будет уже совсем худо. А в остальном, по ее мнению, дом еще должен послужить, большего от него и не требуется.

Гроза приблизилась. Льет как из ведра. С промежутками в три-четыре секунды вспыхивают зигзаги молний, большинство из которых раздваиваются вилкой. Молнии белого цвета и ослепляюще яркие, иногда отдающие в синеву, а иногда окрашивающиеся в оранжевый цвет. Множество молний не сопровождается никаким звуком, только время от времени издалека доносятся легкие, нарастающие и удаляющиеся раскаты. Альма хотела бы сосчитать секунды, но из-за того, что молнии сверкают часто, а гром доносится редко, она не может различить, к какой молнии относятся эти раскаты. Поэтому она просто считает про себя, испытывая приятную онемелость от механического нанизывания чисел, наблюдая за разрывами теней в саду, за секущими струями дождя, от которых она не может оторваться, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, чтобы не думать обо всех тех вещах, которые стали похожи на привычные старческие боли, возникающие там, где из-за слишком больших нагрузок все износилось, там, где из-за бесконечных повторов две мысли давят на чувствительные нервы.

О том, что она не смогла положить голову Отто себе на колени. Она может думать сколько угодно, но ничто не может перевесить мысль, что она не держала в объятиях своих детей, когда они умирали. Иногда она думает с тихо тлеющей под пеплом злостью: дети должны были лучше беречь себя. Но на самом деле это упрек в ее адрес, потому что беречь и защищать детей — одна из задач матери. Она так бы хотела исправить это, она бы хотела — ну хотя бы — положить себе на колени голову мертвого Отто и голову мертвой Ингрид. Как будто это бы спасло? Может быть. И своего мужа, Рихарда, она посадила бы в большое кресло, которое он любил в последнее время. Она принесла бы ему скамеечку для ног, обтянутую зеленой материей, и подставила бы ее ему под ноги, тогда все были бы в сборе (дождь хлещет с новой силой), словно всё в порядке (снова оранжевая молния), может, и не в порядке (что за дрянная погода), но все-таки лучше.

Однажды Альма зашла в ванную, Ингрид сидела на унитазе совершенно заспанная, ей тогда уже было семнадцать или восемнадцать. Альма погладила ее по голове и прижала к своему животу, как в старые времена.

Да, старые времена. Славные старые времена, в которых так легко увязнуть.

А сейчас?

Сейчас, последний раз в этому году, розы утоляют свою жажду.

Сейчас ветер придавливает к земле цветы на могилах, если цветы не пластмассовые.

Потом раскат грома, совсем близко, как будто со стен попадали все фотографии, и люди с фотографий, и козленок с часов.

В школе Альма узнала, что для человеческого глаза цвета на быстро вращающейся ветряной мельнице смешиваются, голубой и желтый — в зеленый. Однако если при полной темноте молния осветит колесо вращения на сотую долю секунды, то его можно будет увидеть словно застывшим, все цвета четко отделенными друг от друга. По этой же причине торопящиеся в свои гнезда птицы будто застывают в воздухе, когда их внезапно освещает молния. Точно так же застывают и воспоминания, как будто память раскладывает цветовой замес прошлого на его составные части, выделяя отдельные цвета, как будто память на мгновение пригвождает к непогоде птиц (голубей), которые годы назад все куда-то торопились.

Ветер рванул створку окна, створка дернула крючок, крючок потянул болт за кольцо, болт рванулся из дерева, дерево поддалось, и болт выпал на пол. Некоторое время освободившаяся створка окна хлопает в порывах ветра над западной окраиной столицы федерации, Вены, бессменной королевы на Дунае. Петля скрипит, створка немного поворачивается в сторону устало ожидающих детских игрушек, писем, чей адресат затерялся. Створка поворачивается туда-сюда, туда-сюда. Потом порыв ветра швыряет ее о стену, и стекло осколками вылетает из рамы.

Альма ставит рюмку горькой настойки «Fernet» на ночной столик (за то, чтобы не умирать в одиночестве). Раздевается, натягивает свежую ночную рубашку, ту, с божьими коровками. Залезает под тяжелое одеяло, берет с тумбочки «Зеленого Генриха»[85] и наклоняет настольную лампу так, что пучок света падает на раскрытые страницы.

Как она только здесь оказалась? С ума можно сойти. Представить невозможно. Как же все-таки? Так быстро все случилось, недолго раздумывая, раз обернулась, раз взглянула — и уже всё позади.

(Аплодисменты. Занавес.)

В комнате на стене висит рисунок пером, лист формата DIN[86]-А₃, который внук, Филипп, прислал бабушке, когда ему было двенадцать, судя по дате. Внизу справа торопливой смесью из строчных и прописных букв он приписал название: ноги МОЕЙ сестры СИССИ. И в самом деле рисунок предлагает взору немногим больше этого: опускающиеся сверху брюки-клеш, верхний край листа едва выше колен, левое колено отмечено четырьмя вертикальными и одним продольным штрихами. Внизу, где заканчиваются брюки, носки в рубчик, но можно еще разглядеть ноги под брючинами. Потом тупоносые ботинки, практически одни подошвы. Левый ботинок, развернутый в сторону, лежит почти что горизонтально, в то время как правый, стоящий прямо, наклоняется немного вперед и в противоположную сторону, из-за этого, а также из-за треугольных отверстий брючин видно, что Сисси в момент создания рисунка лежала на спине, может быть читая, на своей кровати, а возможно, спала, на постели Филиппа, оттого и ботинки.

(Аплодисменты. Занавес.)

Кое-что еще — что, Альма?

Она спрашивает себя, почему люди скорее готовы поверить фантастической идее о Боге и вечной жизни, нежели тому, хоть об этом и нелегко помыслить, что со смертью все заканчивается и мы (мы) больше уже не выйдем сухими из воды. На протяжении всей жизни человек испытывает постоянное желание, чтобы ему повезло, и до самой смерти цепляется за ничем не подкрепленную надежду на то, что так оно и будет продолжаться вечно.

Как про нее говорили в детстве, жаль, что в ней пропал мальчик. Да?

Как выглядела в те времена Тиволигассе в Хитцинге? Широкая серая улица, серая-серая, ухабистая и пыльная.

Минуточку…

21 февраля 1945-го, когда из разбомбленного зоопарка улетели редкие птицы и позалетали, спасаясь, в разбитые окна вилл в Хитцинге. Оставшиеся в городе дети устанавливали местонахождение птиц, в ту пору это выражение было в ходу — установить местонахождение. Вместе с сыном доктора Йокля Отто поймал тукана, которому уже была уготована участь найти свой конец в кастрюле у Йоклей в качестве разнообразия скудного пайка в последние недели.

Ты еще помнишь? В последний год войны ты научилась проверять, разбавлено молоко или нет. Если окунуть вязальную спицу в молоко и на ней останется капля или след от молока, значит, оно не разбавлено, а если все стечет, значит, добавлена вода.

Скисшее? В треснутом стакане?

Это Ингрид написала или Отто?

Почтовая открытка?

Нет ответа.

За всех живых и мертвых.

[85] Зеленый Генрих — роман классика швейцарской литературы Готфрида Келлера (1819–1890).

[86] DIN (нем.) — германский государственный промышленный стандарт.