– Нет. И мундир, и брюки были одного цвета. Скорее серовато-голубого цвета. И они, конечно, были наряднее. Почти официальные. На куртке нашивки, медали и все такое.
– Ты имеешь в виду знаки отличия?
Он выглядел удивленным.
– Да. Много нашивок с шевронами, плетеных веревок и прочего дерьма.
– Ты узнала что-нибудь из этого?
Калли подняла руки.
– Когда бы у меня было время изучить военную форму?
– Принято. – Шон нахмурился. – У него была шляпа?
– Да. Типа берета. Он думал, что был настоящим мачо, скажу я вам.
– Ты случайно не слышала, как он представился, назвал звание или род службы?
– Нет, он ничего такого не говорил. Он сказал людям, что встречается со своей девушкой, но что она не сошла с рейса. Несколько человек помнили, как я садилась в самолет, так что он знал, что я была в салоне. Он заставил старушек обыскивать туалет. Когда какой-то чувак направился в курительную, я выскользнула со своей сумкой и поймала такси. Остальное ты знаешь.
– И ты никогда раньше не видел эту форму? – спросил Торп.
Калли сделала паузу, роясь в памяти.
– Мне кажется, что видела. Но это было целую вечность назад. Я просто не могу вспомнить, где.
Теперь, когда она вспомнила об этом, то пролистала воспоминания, годы, места. Ни разу с тех пор, как она прибыла в «ДоминионЕ». Не тогда, когда она сбегала до этого. Дома. С ее отцом.
– Подождите! Приходил мужчина. – Ее сердце бешено колотилось. – В наш дом. Незадолго до убийств. – Воспоминание обострилось, обретая четкий фокус. – Мужчина постарше – не такой, как тот молодой парень из аэропорта. Но я думаю, что они носили одну и ту же форму. Мой отец отвел его в кабинет. Они спорили. Я помню это, потому что папа почти никогда не повышал голос. Он сделал это в тот день. Когда я спросила его об этом позже, он просто сказал, что этот человек настаивал на политическом пожертвовании и не хотел принимать отказ. Я не стала возражать.
Шон нахмурился.
– Ты когда-нибудь снова видела пожилого мужчину в форме?
– Нет. Мой отец был затворником. Он встречался с очень немногими людьми, особенно в доме. Когда я была ребенком, единственным человеком, который приходил регулярно, был какой–то медицинский исследователь, доктор… Асланов, думаю.
Калли нахмурилась.
– Но он перестал приходить, когда мне было десять или около того.
Шон нашел листок бумаги и сделал несколько заметок.
– Да, я знаю, кто он такой. Доктор Асланов исследовал рак. Я знаю, что твой отец финансировал довольно большую часть работы в течение пяти лет.
– Да. Как будто он думал, что это вернет мою мать.
Торп подошел ближе и обнял ее.
– Мне очень жаль, зверушка.
Ее мать? Да, она тоже была такой. Казалось, он также очень сожалел о Холдене и Шарлотте. Они оба это делали. Она черпала в них сочувствие.
Калли обмякла в его объятиях, и Шон присоединился к ним. Они окутали ее теплом и приятием. Любовью. Она коротко поцеловала их обоих, затем отступила. У них все еще была работа, которую нужно сделать.
– Думаю, будет справедливо сказать, что человек, который пришел к тебе домой в форме, зашел к твоему отцу не за политическим пожертвованием, – сказал Шон. – Есть какие-нибудь предположения о том, почему он на самом деле был там?
– Нет. Я не вмешивалась в папины дела. Я была типичным подростком, слишком погруженным в свои собственные проблемы.