Рома опустил глаза. Похоже, его тянет к ней, похоже, он борется с этой тягой, но Джульетта сразу же выкинула эту мысль из головы. От мягкости и влечения – вот от чего она давно отказалась. Если Рома когда-нибудь опять проведет пальцем по ее позвоночнику, то только для того, чтобы найти самое лучшее место для удара ножом.
– Послушай Джульетта, – выдохнул он. – Мы контролируем разные половинки Шанхая. Если я буду действовать в одиночку, то у меня не будет доступа на территорию Алых. Я не стану рисковать, отказываясь от возможности как можно скорее получить лекарство для моей сестры, просто из-за того, что между нами кровная вражда. Мы принесли достаточно жертв. Я не позволю ей забрать еще и Алису.
Он снова перевел взгляд на нее, и во взгляде его читались одновременно грусть и ярость. Джульетте тоже было не по себе, она была в ужасе от того, что ей приходится противостоять распространению помешательства вместе с парнем, который четыре года назад разорвал ее на куски. Однако у нее болела душа за город, на который обрушилось это бедствие.
Рома нерешительно протянул ей руку.
– Пока все это не закончится, я прошу тебя только об одном: мы должны отказаться от ножей, пистолетов и угроз, пока опасность, нависшая над нашим городом, не минует. Ты согласна?
Ей не следовало соглашаться, но он правильно сформулировал свою просьбу, упомянув спасение Алисы. Это было для него всем. Сколько бы они ни говорили о чудовищах и чудодейственных средствах, главное для него – это сделать так, чтобы она поправилась. Для Джульетты же главным был город. Надо добиться, чтобы ее люди перестали умирать. Хорошо, что пути, ведущие к достижению их целей, совпадают.
Джульетта пожала его протянутую руку. И, похоже, они оба ощутили одно и то же – пробежавшую между ними ужасную искру. Впервые за четыре года ее кожа прикоснулись к его коже, и это произошло без злого умысла. Джульетта почувствовала себя так, будто она проглотила раскаленный уголь.
– Пока все это не закончится, – прошептала она.
Они дважды пожали друг другу руки, затем Рома перевернул обе их руки так, чтобы его рука оказалась внизу, а рука Джульетты наверху. Если между ними не может быть ничего серьезного, то может хотя бы это – мгновение, каприз, фантазия. Это длилось, пока Джульетта не опомнилась, не выдернула руку и не прижала ее к бедру, сжав кулак.
– Тогда встретимся завтра, – решил Рома. Его голос звучал хрипло. – И начнем охоту на Ларкспура.
Глава двадцать один
Приклеив к лицу бесстрастное выражение, Кэтлин проскользнула на утреннее собрание коммунистов, пройдя мимо мужчин, охраняющих дверь.
Она это умела – все замечать, но делать это незаметно для других. Она естественно сочетала в себе застенчивость и уверенность. Она научилась перенимать ужимки других и делать их частью себя. Она переняла манеру Джульетты вздергивать подбородок во время разговора, требуя к себе уважения, даже когда ей приходилось туго. А у Розалинды она позаимствовала манеру сутулить плечи, как та делала, когда их отец начинал одну из своих гневных тирад, чтобы выглядеть маленькой и чтобы он вспомнил, что она скромна и робка и перестал нападать на нее, даже если при этом на ее губах играла чуть заметная самодовольная ухмылка.
Иногда Кэтлин бывало трудно вспомнить, что она это она, а не собрание зеркальных осколков, в которых отражается множество различных людей, причем каждый из них выходит на сцену именно тогда, когда его личность особенно хорошо вписывается в ситуацию.
– Простите, – рассеянно сказала Кэтлин, протянув руку, чтобы протиснуться мимо двух коммунистов, поглощенных беседой. Они отодвинулись, не обратив на нее внимания и позволив ей продвинуться дальше, проталкиваясь сквозь толпу. Она понимала одно – надо продолжать двигаться, пока собрание не начнется, иначе она будет выглядеть здесь белой вороной.
Собрание проходило в большом зале с высоким потолком, повторяющим контуры шатровой крыши. В другой стране это помещение могло бы быть церковью с витражами и толстыми дубовыми балками. Здесь же оно служило для свадеб иностранцев и мероприятий, которые устраивали богачи.
Это парадокс, что сейчас его арендовали коммунисты.
– Надо сделать дело и уйти, – пробормотала Кэтлин себе под нос, повторив те слова, которое незадолго до этого в их доме произнесла Джульетта. Когда Джульетта зашла к ней и Розалинде и попросила помощи, в ней ключом била энергия и она уже надевала пальто.
– Неспроста среди коммунистов ведутся разговоры о том, что всю эту историю придумал какой-то гений из партии. Об этом не болтали бы, если бы не было доказательств. Если Чжан Гутао тут ни при чем, то доказательства будут указывать не на него, а на кого-то другого. Так что нам нужно искать именно их.
Присутствие Розалинды требовалось в другом месте – в кабаре, где у господина Цая была назначена встреча с иностранцами, на которых надо было произвести впечатление и которым надо было показать Шанхай во всем его блеске. Впрочем, судя по ее виду, Розалинда и при другом раскладе не пожелала бы, чтобы ее отправили к коммунистам. А Кэтлин в общем-то не возражала. Как бы она ни старалась презирать шанхайские порядки, она с удовольствием погружалась в здешнюю суету. Ей нравилось чувствовать себя частью чего-то большего, даже если она была всего лишь блохой на теле гепарда, несущегося за добычей. Если она разбиралась в политике, то она понимала и общество. А если она понимает общество, она может адаптироваться к нему и манипулировать его законами до тех пор, пока у нее не появится возможности мирно жить своей жизнью.
Как Кэтлин ни любила свою сестру, она не хотела жить так, как жила Розалинда – среди джазовой музыки и сверкающих огней. Ей не хотелось надевать костюм и пудрить лицо так, чтобы становиться белой, как лист бумаги, что каждый день делала Розалинда с презрительной усмешкой на лице. Джульетта не понимала, как ей повезло родиться с такой белой кожей, гладкой, как фарфор.
А Кэтлин оставалось одно – идти своим путем.
– Я студентка первого курса, – пробормотала она себе под нос, репетируя свой ответ на тот случай, если кто-то спросит ее, кто она такая, – и пишу в студенческую газету. Я надеюсь узнать побольше о возможностях, которые есть теперь у шанхайских рабочих. Я выросла в бедности. Моя мать умерла. Мой отец умер для меня… ох.
Кэтлин замерла. Парень, с которым она столкнулась, отвесил ей учтивый поклон.
– Прошу простить меня. Я не смотрел, куда иду. – На лице Маршала Сео играла сияющая улыбка, и Кэтлин изумленно уставилась на него. Неужели он ее не узнал? И почему он здесь?
Наверное, по той же причине, что и ты.
– Мне не за что вас прощать, – быстро ответила Кэтлин, склонив голову. Она повернулась было, чтобы уйти, но Маршал в мгновение ока преградил ей путь. И она едва не уткнулась носом в его грудь.
– Куда вы так спешите? – спросил он. – Собрание начнется только через несколько минут.
Он явно узнал ее.
– Я хочу найти место, где можно было бы сесть, – ответила Кэтлин. Ее сердце часто забилось в груди. – Здесь неважная акустика, так что лучше сидеть как можно ближе к сцене.