— Думаешь, все цветы собрал я? Может, в книге моей только малая часть. Никто наперед не знает, куда полетят молодые пчелки после «проигра». Ведь тайга, знаешь, велика и не вся разведана. — Посмотрев на меня печально, добавил: — Жаль, что не смогу больше...
Чтобы его успокоить, я сказал, что он еще поправится, но Анисим Петрович, казалось, не слушал.
— Ладно, — произнес он, приподнявшись на локте, — хорошо, что догадался в музей медоносы сдать. И погодя спросил: — Значит, их там показывают? Сам, говоришь, видел?
Когда Анисим Петрович впервые надумал собирать гербарий медоносных растений, он понимал, что на это придется потратить годы, а возможно, и всю жизнь.
Как ни богата дальневосточная тайга медоносами, однако не каждый из них посещают пчелы. Часто молодняк, только становясь на крыло, пролетая над пастбищем, находит множество новых, редкостных по своему аромату и лечебным свойствам растений.
Анисим Петрович мысленно представил себе, как его собственные пчелы, вылетая из ульев, рассыпаются по тайге, облетают за день не менее десятка километров. Но за пределами этих десяти километров наверняка имеются и другие пасеки, и оттуда тоже разлетаются во множестве пчелы на цветущие пастбища. Тайга огромна. Даже людям, прожившим в ней целую жизнь, она кажется беспредельной. А сколько еще глухих уголков, куда не ступала нога человека! Может быть, именно там и растут самые лучшие, самые полезные цветы...
Сперва он стал собирать медоносы поблизости от пасеки, потом все дальше и дальше.
Рано утром, как только пчелы поднимались с прилетной доски, Анисим Петрович, как говорится, глаз с них не спускал. Он шел буквально следом, наблюдал за ними, примечал цветы, на которые они садились брать нектар, потом срывал эти цветы и складывал в берестяную коробочку.
Постепенно у Анисима Петровича выработалась своеобразная маршрутная карта пчелиных полетов. Строго следуя по ней, он в первое же лето собрал большое количество медоносных растений. Именно они и положили начало будущей книге цветов. Правда, большинство медоносов были известны каждому пасечнику, но собранные воедино, представляли немалую ценность. А в дальнейшем стали попадаться и такие растения, которые еще не были известны как медоносные и являлись открытием.
В иные дни Анисим Петрович отправлялся в тайгу чуть свет и возвращался домой поздно вечером, когда на небе появлялась луна.
Он старательно высушивал каждый цветок, отводил ему отдельную страницу, давал подробнейшее описание: где нашел, когда, в какой день и часто ли его посещали пчелы. Причем это были не простые объяснения, — ведь Анисим Петрович умел подмечать в природе тончайшие особенности.
Больше всего на свете нравилось ему то исключительное согласие, с каким соседствуют в тайге под одним мирным небом, под одним солнцем и высоченный, державный дуб, и тонкий, гибкий орешник; прекрасный амурский бархат и куст коломикты; древнейшая аралия и молодой тонкий белотал; грациозный ильм и каменная береза с жилистыми, неуклюжими ветками; стройная лиственница и китайский лимонник. Даже самое царственное из всех растений — женьшень — не рвется наружу, а выбирает себе скромное местечко в тени папоротника... За все это Анисим Петрович еще в ранней юности полюбил дальневосточную тайгу и с тех пор ни разу не расставался с ней.
Позднее, когда он завел пчел, они ему так пришлись по душе своей мудрой, своей бескорыстной работой, что он даже стал завидовать им. Ему хотелось, подобно трудовой пчеле, принести как можно больше пользы и радости людям.
Свою любовь к родному краю он старался передать внуку, приобщая его и к пасеке, и к сбору медоносов.
Четыре лета бродил пасечник вдоль верхних берегов Бикина, где, как он примечал, трудились пчелы из его собственной пасеки. После он из района Бикина переселился в Вяземский район. Там прожил четыре лета и значительно пополнил гербарий. Теперь в его книге цветов были и такие редкостные, которые даже ему, великому знатоку леса, не были прежде известны.
На пятый год ему показалось, что и в этом районе все исчерпано, и он переехал к отрогам Малого Хингана, в район Облучья, известный своим замечательным липовым медом.
А уже к старости, тяжело заболев, переехал в тихий распадок около Синего озера, случайно обнаружив здесь какую-то особенную липу. Она цвела так буйно и так долго, что даже воздух в распадке делался целебным. Именно этот пышный липовый цвет стал гордостью Анисима Петровича. Страницы, которые он отвел ему, по-настоящему украсили весь гербарий, состоявший к тому времени из многих сотен медоносных растений.
Но тут появились другие заботы. Анисим Петрович решил вывести новую породу пчел, как он выразился, под стать этой изумительной липе. И такую породу ему удалось вывести. Крупные, неприхотливые, с длинным хоботком, эти пчелы трудились дольше других, не страшась ни тумана, ни ветра, ни дождя, ни даже грозы... А какой вкусный и ароматный мед готовили они в липовом распадке! Это особенно радовало Анисима Петровича, потому что силы уже не позволяли ему ходить далеко по тайге. Правда, во время летних каникул внук Петька бродил по «дедовой маршрутной карте». И, случалось, приносил порядочно новых медоносов.
Под диктовку Анисима Петровича Петька писал характеристики этим цветам. Потом он ездил в город к работникам музея с дедовым письмом, в котором Анисим Петрович просил их приехать «для важного и, может быть, государственного дела». Вместе с этим письмом в конверте лежала и дарственная, по которой старый пчеловод передавал безвозмездно музею свой гербарий медоносных растений.
А сколько было радости в доме, когда через год после этого запросили у Анисима Петровича точно такой же гербарий из самой Москвы!
— Значит, не зря я цветы собирал, — сказал он мне с гордостью. — Думаю, книга моя не только пчеловодам нужна, но и тем, кто травы лекарственные изучает, и просто докторам. Нынче, сам знаешь, дошли до того, что пчелками некоторые болезни лечат. Пчелки ведь не только мед с цветов собирают, но и яд, пользительный, понятно. Может, и доктора, чтобы вернее подход у них был к болезни, кое-что и в моей книге найдут. В ней, скажу тебе, есть весьма пользительные цветочки. Конечно, если бы много раньше додумался я медоносы собирать, была бы моя книга полней гораздо. Но и в этой всякого разного порядочно, — и с нежностью посмотрел на внука. — Петька слово мне дал, что дело мое продолжит...
Прожив всю свою жизнь в тайге, вдали от городов и больших сел, Анисим Петрович думал о людях больше, чем иной горожанин, привыкший к шумным, запруженным народом улицам.
— Почему это так? — спросил я к концу нашей беседы.
— А очень просто, мил человек, — сказал старик глуховатым голосом. — Как раз в тайге-то и тоскуешь по людям. Жаль смотреть, мил человек, что такое богатство к добрым рукам не прибрано. Без этих рук и тайга в конце концов зря погибнет. Думаешь, только человеку назначен срок жизни? Каждому дереву он назначен. Даже такому крепкому, как дуб державный. Понял?
Он сильно закашлялся. Острые, худые плечи его задрожали; отдышавшись, съел ложечку меду.
В комнату сквозь ветки старой липы проникло солнце и залетела стайка пчел. Они прогудели над головой пасечника, потом закружились под потолком в углу. Анисим Петрович внимательно за ними следил.
— Ох, видно, чуют, что ухожу от них; ох, чуют, — сказал он, однако без печали в голосе.
Но Петька испуганно произнес:
— Да не говори так, деда! Мамка за доктором поехала!
— Ладно, внучек, не буду. Я только товарищу скажу, — и жестом показал, чтобы я сел поближе: — Исход, знаешь, тому страшен, кто всю свою жизнь как трутень жил. А кто, как пчела трудовая, изо дня в день на общее дело силы свои истратил, тому не страшен исход. Невеликое дело сделал я, совсем, можно сказать, незаметное дело, а раз приняли его у меня, благодарность выразили, — значит, людям на пользу, значит, и я свой век не зря прожил.