Мальчик и без того сидел ровно, как подобает внуку вождя перед разговором с белым человеком: шапка – повыше на лоб, хребет – прямой как стрела. Да и сам Эдвард смахнул пыль с черной шляпы и разгладил ее ладонью.
Они шли пешком, но, завидев человека у громадных ворот, перебрались в повозку и добрых двадцать минут провели под взглядом незнакомца.
– Почему он стоит там так долго? – спросил мальчик.
– Должно быть, хочет посмотреть, кто мы такие.
– Ты расскажешь ему о своем отце?
– Что ж, могу рассказать.
– Тогда он точно нас пропустит, и мы поедем дальше.
О себе Эдвард не беспокоился. Много ли сделаешь, когда тебя отправляют в резервацию, не дают держать оружие и кормят плесневелым хлебом? Однако он был готов на все, лишь бы мальчик верил, что их имя по-прежнему что-то значит в этих краях и служит тем волшебным словом, которое открывает любые двери. Или права Дженни, что нет добра от его историй?
В конце концов, есть и такие белые, что поддерживают индейцев, рассказывают об их бедах в самой столице Соединенных Штатов Америки, на далеком Восточном побережье, где, насколько известно Эдварду, никаких индейцев нет. Белые присутствовали и на похоронах его отца. С почетных мест они смотрели на огонь, пожиравший отцовский венец, мокасины, упряжь, одеяла и вигвам.
Может, и этот человек из таких?
Клячу Эдвард остановил с таким изяществом, будто коня хэмблтонской породы.
– Хау, – улыбнулся он и, передав сыну поводья, спешился.
Фил молчал.
– Дождя все нет, – оглядевшись по сторонам, заметил Эдвард и направился к громадным воротам.
Фил прочистил горло.
Индеец принялся снимать цепь.
– Куда это, черт подери, мы собрались? – мягко поинтересовался Фил и встал между индейцем и воротами.
Мальчик выпрямил спину и – не сколько от гордости, столько для того, чтобы не спадала шапка – высоко задрал подбородок.
– Мы с сыном думаем остановиться здесь ненадолго. Вот он, мой мальчик, – показал мужчина, – вон там.
Фил даже не оглянулся. Он достал мешочек с табаком и одной рукой «сфабриковал», как он выражался, себе сигарету.
– …мой мальчик.
– Мой дед был вождем, – раздался звонкий и ясный голос.
Фил закурил и, задув пламя, разломил спичку надвое. Сжимая обуглившуюся головку пальцами, он затянулся.
– Это правда, – подтвердил отец.
– Что? Какая правда?
Он все еще стоял между индейцем и воротами.
– Мой отец, – сказал Эдвард Наппо, – был вождем.
– Да? Что ж, мне вообще-то неинтересно, кем он там был. Прямо сейчас ты вернешься в свой драндулет и вместе с мальчиком укатишь отсюда с такой скоростью, какую только сможет выдавить из себя твоя старая кляча.
На лице индейца застыла улыбка.
– Нам бы на пару дней всего. Только чтобы лошадь отдохнула. Она очень стара.