– Встретимся в гостинице в три. Питеру от меня привет, спроси, может, ему хочется чего.
– Буду скучать по тебе, – прошептала Роуз, пересаживаясь за руль.
– Скучать по мне? – Лицо Джорджа засияло. – Правда? Как мило.
Когда девушка наклонилась поцеловать его, Джордж залился краской. Что за день, что за дивный день сегодня! Сначала пикник в разгаре зимы, а теперь чудесная девушка целует тебя посреди города, прямо перед банком с активами на пятнадцать миллионов долларов. Какие странные, удивительные вещи могут случиться с мужчиной, прояви он толику терпения.
– И ты по мне скучай, пожалуйста.
– Я хотел тебе сказать кое-что, всю дорогу собирался… Сказать, как я тобой горжусь и как я счастлив.
На этом Джордж, так и не решившись произнести нечто невыносимо деликатное, ушел и скрылся в здании банка.
В доме, где жил и столовался Питер, постояльцы, повинуясь табличке у входа, неизменно вытирали ноги, не хлопали дверьми и выключали свет, выходя из уборной. Разговаривали здесь, словно в больнице или на похоронах, сдержанным полушепотом. Атмосфера в доме отнюдь не была радостной, однако тишина и порядок как ничто иное подходили Питеру, ибо здесь он мог размышлять.
Когда Роуз постучала в дверь, ее встретил сам Питер и с торжественностью хозяина приветственно поцеловал. Лицо мальчика блестело чистотой, рубашка хрустела от крахмала, сверкали начищенные ботинки. Поднявшись вместе с сыном в комнату, Роуз почувствовала себя чужой. Помещение, обставленное мебелью для жилья уже неподходящей, но все еще слишком хорошей, чтобы выбросить, предназначалось, очевидно, для редких гостей и напоминало скорее гостиную, нежели спальню. Богато украшенная латунная кровать могла сойти за ложе роженицы Эдвардианской эпохи. Стол в углу представлял собой пучок бамбуковых стволов, связанных посередине ротангом, а на нем в разрисованной вазе возвышался букет позолоченных рогозов. На стенах, покрытых обоями цвета запекшейся крови, висели две картины. С одной стороны – «Христос – Светоч мира» с его потерянным вопрошающим взглядом; а напротив – узкое панно с плохонькой репродукцией «Смеющегося кавалера»[11] и отпечатанным ниже текстом, содержание которого с трудом сочеталось с изображением:
«Спи крепко в комнатной тиши,
Каким бы ты ни был…»
– Ты счастлив здесь? – спросила Роуз.
Она сидела у письменного стола, за которым занимался Питер, и вопрос напрашивался сам собой: каждый карандаш лежал здесь ровно, ни одна книга, ни одна бумажка не нарушали идеального порядка разложенных словно по линейке предметов. У Питера всегда все было на своих местах, он ничего не терял, никогда не опаздывал и никогда ни о чем не забывал.
– Лучше и быть не может. Еще у меня появился новый друг.
– Расскажи-ка.
Какой бальзам на душу!
– Его отец – учитель в школе. Хочет стать профессором. Он научил меня играть в шахматы, и мы часто с ним играем. В шахматах не важна удача, только мастерство.
– Полагаю, ты уже большой знаток.
– Я им стану.
– А как школа?
– Великолепно.
Бывал ли он прежде таким воодушевленным?
Когда Роуз звала Питера на ранчо на выходные, мальчик каждый раз находил повод для отказа. То ему надо было учиться или хотелось почитать, то появлялись дела поважнее, спрашивать о которых она не смела. Роуз не сомневалась, что сын не желает приезжать из-за Фила, однако произнести это имя вслух она не могла.
– А ты счастлива? – на сей раз спросил ее Питер.
Роуз к таким вопросам оказалась не готова.
– Джордж очень добр ко мне, – сухо начала она. – Ах да! Мы же так здорово сюда ехали: остановились и устроили пикник. Смотрели на горы. Ох, сколько там было снега! Я взяла с собой сэндвичи и термос с горячим кофе, мы их ели и болтали. С ним славно проводить время.
Однако на вопрос она так и не ответила.
– Давно я не мастерила позолоченные рогозы! – добавила Роуз, поймав тяжелый взгляд Питера, и рассмеялась.
Внезапный смех ее прозвучал странно и неуместно. Что она здесь делает? Как Питер живет в этой ужасной комнате? Неужели он проведет в ней все лето, пока правда о проблемах с Филом не всплывет наружу? Что именно связывало ее здесь с сыном? И как так вышло, что комната стала частью их жизни, частью их самих – Роуз, Питера, Джона? Ответ мог быть лишь один – все дело в медицинских книгах, аккуратно расставленных в шкафу за стеклянными дверцами, вместо собраний Диккенса и Скотта. В книгах и в черепе.
– Книги твоего отца, – проговорила Роуз. – Возьмешь их с собой на ранчо, когда учеба закончится?
[11] Имеются в виду картины «Христос – Светоч мира» У. Х. Ханта (1853–1854) и «Смеющийся кавалер» Ф. Халса (1624).