— Ты когда-нибудь спрашивала у мамы про него?
Я киваю.
— Я прошла через стадию отчаяния, чтобы узнать о нем, но моя мать утверждала, что не знает, и ее только злили мои многочисленные вопросы.
— Мне жаль, Эмерсон, — Джош кладет руку мне на колено и нежно сжимает. — Надеюсь, ты не против говорить об этом.
Глядя на его руку, лежащую у меня на колене, я отвечаю:
— Я делаю все возможное, чтобы не останавливаться на этом.
— По большей части ты закрыт от меня, и теперь это имеет для меня больше смысла, — я поднимаю на него глаза. — То, что ты показываешь, мило, сострадательно, талантливо и прекрасно, но я хочу знать, что скрывается за всем этим.
— Ты считаешь, что внутри я уродливая и злая?
Он качает головой.
— Ни в коем случае. Я думаю, есть что-то бесконечно более прекрасное.
— Ты не знаешь меня достаточно хорошо, чтобы делать такие выводы.
— Не могу этого объяснить, но мне кажется, что я знаю тебя намного дольше. Я действительно хочу знать, что заставило тебя перестать рисовать и следовать своим мечтам.
— Есть много вещей, которыми я поделюсь с тобой, но уже говорила, что это не одна из них, — говорю я честно и с убеждением, надеюсь, что он серьезно это понимает.
— Эмерсон, вредно держать все в себе.
— Это то, что сказал бы любой хороший психотерапевт, и я это понимаю, но это мой путь и мой выбор.
— Спасибо, — он делает глоток вина, не сводя с меня глаз. — Ты сегодня многое мне рассказала.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Я не сказала то, что ты хотел знать.
— Я не был уверен, что с тобой что-то случилось, заставившее тебя бросить искусство, а теперь знаю.
Мой желудок сжимается. Я никогда ни с кем об этом не говорила и, сама того не замечая, открыла ящик пандоры.
— Мы можем оставить эту тему?
— Конечно, — говорит он. — Хочешь еще вина?
Я качаю головой.
— Думаю, мне уже хватит на сегодня. Я очень устала, — взглянув на часы, вижу, что уже почти полночь. Удивлена, что уже так поздно, и зеваю. — Не возражаешь, если мы закончим? — я эмоционально и физически истощена и очень надеюсь, что сон будет нормальным. Я не в состоянии продолжать это.
— Разумеется. Я тоже готов лечь спать, — он поднимает руки в ответ на мой потрясенный взгляд. — Не волнуйся. Раздельные комнаты.
Я улыбаюсь, смущенная своей грубостью, но в то же время испытываю облегчение.
— Спасибо, Джош. За все.
Он улыбается, берет мой пустой бокал, и я иду за ним на кухню. Как только он ставит их в раковину, мы идем к спальням, и останавливаемся перед той, которой я пользовалась раньше.
— Это твоя, — говорит он и притягивает меня к себе.
Моя первая реакция – напрячься, но что-то в его объятиях заставляет меня расслабиться. Невозможно отрицать, какой безопасной и защищенной я себя чувствую, когда твердое тело Джоша прижимается к моему, а его мускулистые руки крепко обнимают меня. Я хочу быть сильной, независимой женщиной, но приятно чувствовать себя желанной и важной. Прошло много времени, и я отчаянно скучаю по этому. Цепляясь за его рубашку, я зарываюсь лицом в мягкую ткань и вдыхаю. От него все еще пахнет мылом, вероятно, после душа, который он принимал до моего возвращения. Помню, когда он открыл дверь, меня поразил его свежий вид. Влажные волосы, без усилий взъерошенные до совершенства. Меня действительно чертовски влечет к этому человеку, как на физическом уровне, так и на более глубоком, более важном уровне чувств, связанных особенным образом. Это то, что некоторые люди ищут всю свою жизнь. Есть возможность, что я нашла это дважды?
— Спокойной ночи, девушка с кексами, — шепчет он и целует меня в макушку. Его губы остаются там, кажется, очень долго, но, когда он отстраняется, этого недостаточно. — Спасибо, что вернулась ко мне, и я обещаю, что не буду давить на тебя, к чему ты не готова.