— Риша — не ее мать.
— Ее мать жила очень… благополучно. Ее никогда не били родители, они с нее пылинки сдували. Ее берегли от всего, что могло ранить. Она рассказывала о своей комнате — она была в розовых тонах, и там было столько мягких игрушек, что нужно было постараться упасть и ушибиться. Может когда ты подрастешь я тебе смогу рассказать, чем все закончилось, но поверь мне — боль в детстве переносится куда легче и еще способна приносить пользу.
Мартин молчал. Под его щекой была шершавая поверхность стола, а за спиной щелкала пряжка ремня.
Боль.
Беспомощность.
Унижение.
Ничего хорошего он не мог найти, как ни пытался. Эта порка научила его и без того понятным ему вещам — насилие отвратительно, уродливо и несправедливо. При мысли о том, что подобное испытывает его подруга, он ощущал, как сердце толкает по венам что-то ледяное и колючее.
— Ты хочешь ее защитить. Мне нравится — детям редко хватает осознанности и благородства. Послушай меня, Вик, я не враг ни тебе, ни своей дочери. Просто поверь мне.
— Пойдемте домой? — вместо ответа попросил Мартин, сжимая пакет.
Вячеслав Геннадьевич кивнул, встал со скамейки, и не оборачиваясь пошел обратно к оживленному проспекту.
Мартин выбросил полный стакан в урну.
Вик молчал. Он не слушал, что происходило снаружи. Он завороженно смотрел, как на стене, под его пальцами распускаются узоры ледяных цветов. В них он видел порядок и строгую гармонию. То, чего так сильно не хватало этому миру.
Порядка.
Что-то тонкое и холодное отделяло его от Риши, ради которой он остался в деревне, от Мартина, любовь которого весь этот год помогала ему жить, и от всего этого мира, в котором ему приходится принимать тяжелые решения, и расплачиваться за них.
И ему это нравилось.
…
Мартин, столь отчаянно тосковавший по реальной жизни, получив тело в безраздельное распоряжение, чувствовал себя некомфортно. Вик, если выходил из своей комнаты, либо сидел и смотрел в стену, следуя потоку своих мрачных мыслей, либо огрызался и делал все, чтобы его как можно быстрее оставили в покое. Разговаривать он не желал, вцепившись в свою боль, как голодная собака в кость — ни выпустить, ни съесть.
Риша все так же приходила к нему почти каждый день. Мартин общался с ней за двоих, пытался что все так же, как раньше. И у него почти получалось, но он раньше не подозревал, как трудно дается беззаботность, когда на душе — темнота. В его книгах никто не рассказывал, что делать с озлившимся ребенком. И не было взрослых, которые могли бы ему помочь. С каждый днем настроение друга все больше пугало Мартина — тот вовсе не собирался смиряться с положением дел и не реагировал ни на какие уговоры.
В ту ночь Мартин долго лежал без сна. Глаза болели, словно от дыма. В доме стояла вязкая тишина, которая давила на виски и вызывала головную боль.
Мартин прикрыл глаза.
— Вик. Пожалуйста, поговори со мной, — попросил он.
«Зачем?» — раздался раздраженный голос.
Мартин понял, что не ошибся. Вик плакал. Поэтому так странно болели глаза.
— Ты… ты мне нужен. Вик, я тоже человек. Мне тоже больно и мне тоже… нужны друзья.
«Мартин, ну что ты за человек? Тебе меня… не надо любить. Я плохой человек. Жестокий».
— Неправда.
«Правда. Это правда, Мартин. Я плохо с тобой поступал. Я отвернулся от Риши. Я ото всех отвернулся, всех бросил. И знаешь что? Мне так нравится. Если бы я мог запереться в этой комнате, никогда отсюда не выходить — я бы сделал это. И не вышел бы, никогда. Так лучше было бы», — угрюмо сказал Вик, и в голосе его еще звенели слезы.
— Нет. Не лучше. Вик, пожалуйста, помоги мне. Давай вместе это нести.
«Я… жалею, что не поехал в приют», — выпалил он, неожиданно для самого себя.
— Тогда давай утром я пойду и скажу Вячеславу Геннадьевичу, что согласен, и мы поедем.