Вик слышал, как звенит пряжка ремня. Почувствовал, как обожгло холодом спину, когда отец задирал рубашку.
А страха совсем не было.
Потому что это все — не по-настоящему.
— Сучоныш, — каким-то тонким, визгливым голосом произнес отец.
А потом какая-то странная сила рывком опрокинула мир, полоснув на прощание тяжелой, мутной яростью и глаза залил белоснежный свет.
…
Мартин, тяжело дыша, прижался щекой к гладкой поверхности стола. Стоило ему отвернуться — произошла беда. Но он успел предотвратить самое страшное.
«Ты сейчас отвернешься. Закроешь уши. И будешь вслух. Очень громко читать стихи. Понял меня?» — спокойно, с нажимом спросил он Вика.
Что-то свистнуло за спиной.
Свистит все ближе, а когда свист замолкает — резкой, полосующей болью обжигает спину.
Вик судорожно вспоминал хоть одно стихотворение, но строчки путались, разбегались и никак не хотят складываться во что-то осмысленное. Снаружи был слышен какой-то странный, часто щелкающий свист.
Мартин тяжело дышал, прижимаясь к столу. Он не закрывал глаза и не кричал, только тихо, малодушно надеялся потерять сознание.
— Я сказал — СЧИТАЙ! — донесся до него разъяренный рык.
Мир качался в красной пелене боли, взрывающейся белоснежными вспышками. Тяжелое презрение тисками сдавило горло.
Он не просто избивает. Он хочет, чтобы Мартин унижался.
— донесся до него тонкий, отчаянный голос.
Мартин подумал, что лучше бы его до смерти забили этим ремнем. И, пополам с кровью из прокушенной губы выдохнул слово, раздирающее комком иголок горло:
— Раз.
— Два.
— Пять.
— Семь.
— Десять.
А сознание никак не желает его покинуть. Оказавшись на полу и получив пинок под ребра, Мартин не сразу понял, что все закончилось. Он пытался понять, где пол, а где потолок, но не получалось. Все затянуло багровым туманом.
Хотелось ползти. Скулить от боли, царапая ногтями пол, чтобы хоть чуть-чуть почувствовать его реальность.
Но сейчас, когда его гордость больше не угрожает Вику, Мартин не должен унижаться. Ему удалось встать и, шатаясь, выйти с кухни.
«Вик, слышишь меня? Сиди… где сидишь», — попросил он.
Мартин не рискнул вернуться в комнату. Вместо этого он тихо пробрался на чердак. Там лежала та самая сумка, с водой, с одеялом. Там много воздуха и тонкие доски, легко выдерживающие ребенка, но опасно скрипящие под взрослым мужчиной.
«Мартин?!» — услышал он голос, в котором явственно звенела паника.
Вик попытался сунуться на свое место, но с ужасом отшатнулся — ему показалось, он упал в полную ванну кипятка.
«Мартин, Мартин… пожалуйста…» — беспомощно зашептал он, чувствуя, как ужас бессилия перед чужой болью накрывает его, заставляя свет в окне поблекнуть.