— Не держу. Только не надо больше глупостей.
— Я тебя, Вера, об одном прошу. Береги себя. Не увлекайся художниками. Если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу. Художники народ ушлый, им ничего не стоит надругаться над женщиной.
— О, господи! — воскликнула она. — Это какое-то наваждение. Никакой человек не выдержит.
Она повесила трубку, а он в нее с недоумением подул. Он не успел спросить, действительно ли она верит в бога и будет ли ждать его возвращения.
Небо над Москвой, пока он ковылял к вокзалу, опустилось почти на самые крыши домов плотным серым покрывалом. Редкое явление природы его заинтересовало, он минуты две стоял задрав голову кверху, чувствуя, как в груди что-то влажно оттаивает, отпускает. Ее хрипловатый волшебный голос еще трепетал в ушах, нежно свербил, и он не хотел думать о завтрашнем дне.
Глава 2. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
Они расчищали территорию, выравнивали и углубляли котлован под коровник, в общем, работы хватало, но вся она была скучноватая, на подхвате, на подчистке. Вдобавок с середины июня зачастили меленькие, невеселые дожди, земля поплыла, все начали простужаться, чихать и кашлять, и по очереди мерили температуру единственным градусником, который обнаружила Кузина в своем чемодане. Градусник с виду был нормальный, но показывал у всех одну и ту же температуру — 36,1. Некоторые, кто собирался летом немного подзаработать деньжат, впали в уныние и роптали. Командир Ваня Петров каждый день с утра уходил ругаться с директором совхоза и возвращался несолоно хлебавши, сам на себя непохожий, будто слегка пьяный. Поварихи Галя Кузина и Лена Козелькова изо дня в день варили на обед странное густое месиво, которое они почему-то называли гуляшом. Его с удовольствием поедал один неприхотливый Вика Брегет. Но про него было известно, что он и жареные гвозди переварит, если их подаст на стол Галя Кузина. Упадническое настроение грозило вылиться в анархию. Уже кое в ком начали просыпаться пещерные инстинкты. Вовка Кащенко, маменькин сынок, первый намекнул, что, мол, если такие дела, то к черту сухой закон, и два дня подряд подбивал Брегета пойти на танцы в деревню. Конечно, он сгоряча обратился не по адресу. Кащенко пришлось идти на танцы одному, вернулся он под утро, и товарищи имели удовольствие лицезреть его подозрительно распухшую физиономию и синяк под правым глазом. Кащенко из гордости наврал, что впотьмах споткнулся и упал на плетень. Но вскоре в расположение отряда явились двое деревенских парней и потребовали командира. Беседа между ними и Петровым была оживленная, и, уходя, они долго оглядывались и грозили кулаками. Командир за обедом держал тронную речь. Он красочно описал вчерашнее происшествие. Оказывается, Вовка Кащенко, потеряв совесть, пытался сбить с толку доярку Веру, у которой на днях должен был вернуться из армии жених. Несмотря на несколько вежливых предупреждений, он танцевал с ней весь вечер, а потом пошел провожать ее на дальний хутор. Возвращаясь, он как раз и наткнулся на плетень. Очумелое поведение Вовки Кащенко, сказал командир, бросило нехорошую тень на репутацию студентов столичного вуза. Петров потребовал объяснений у нарушителя спокойствия, но тот, надеясь, видимо, что многие ему тайно сочувствуют, не нашел ничего лучшего, как заявить, что доярка Вера сама подавала ему благоприятные знаки. И дерзко добавил, что любить ему никто запретить не может. Командир посуровел до предела и спросил, действительно ли он не понимает, о чем речь? Кащенко неуверенно ответил, что доярка Вера очень хороша собой и похожа на итальянскую актрису Клаудию Кардиналову. После этого Петров поставил на голосование вопрос об отчислении Вовки Кащенко из отряда. Бойцы молчали и отворачивались, никто его не поддержал, и он понял, что его авторитет повис на тоненькой ниточке. После обеда он снова пошел к директору требовать расширения фронта работ. Кащенко ходил героем, было видно, что ему теперь сам черт не брат. Он признался, что у них с Верой назначено на сегодня новое свидание, и он на него пойдет, даже если эти деревенские буйволы нароют вокруг деревни противотанковые рвы. Леня Файнберг поинтересовался, нет ли у Веры хорошенькой подруги. Кащенко сообщил, обрадованный, что девушек в деревне навалом, а ребят раз-два и обчелся. Лена Козелькова и Галка Кузина демонстративно ушли в лес, не желая присутствовать при оскорбительном разговоре. Это было последней каплей, переполнившей чашу исподволь нараставшего возбуждения. Суровые бойцы, подобно неразумным, оставшимся без присмотра ребятишкам, бросились приводить себя в порядок. Касьян Давыдов, бессменный староста, вдобавок человек женатый и угрюмый, пытался кого-то урезонить, бормотал невнятные предостережения, а потом вдруг пошел и сбрил себе бороду. К приходу комиссара (часа через три) моральное разложение в лагере достигло наивысшей точки. Шустрого Веньку Смагина уже послали гонцом в поселковый продмаг, вооружив его походным рюкзаком и тридцатью рублями. Разожгли костер и под две гитары наяривали удалые песни. Работать никто и не думал. Лена Козелькова, нарядившись цыганкой, отплясывала твист. Она не собиралась без бою отдавать мальчиков деревенским красавицам. Галя Кузина сидела на бревнышке рядом с Боровковым и с презрением наблюдала за всей этой суетой.
— Стадо жеребцов! — сказала она, ни к кому в частности не обращаясь, но надеясь, что Боровков ей ответит. Ее поддержал Вика Брегет.
— Не по душе мне вся эта история, — заметил он уныло. — Как бы это не кончилось бедой. И во всем виноват сопляк Вовка Кащенко. Кто бы мог подумать, что он разовьет такую прыть.
Боровков нанизал на палочку сыроежку и обжаривал ее на огне.
— Сережа, а ты тоже пойдешь вечером на танцы? — безразлично спросила Кузина.
— Не знаю.
— Серега не пойдет, — сказал Брегет. — У Сереги много недостатков, это верно, но стадному чувству он не подвержен.
— Вообще-то надо бы сходить, — заметил Боровков глубокомысленно. — Отрываться от коллектива — самое гиблое дело. А там, глядишь, может, и мне чего-нибудь обломится.
— Что ты имеешь в виду?
— Деваху какую-нибудь облапошу.
Кузина фыркнула.
— Пошляк ты, Боровков, и больше ничего. Как это я раньше не поняла. Это же так естественно. Вагон амбиции, а внутри — пошлость и цинизм. Ничем ты не лучше Вовки. Его хоть можно понять, он на волю первый раз вырвался. Ему родители позже девяти вечера запрещают домой приходить. А ты почему такой?
Тут как раз вернулся Ваня Петров. Он сразу оценил ситуацию, но ничего не стал предпринимать. Устало опустился на корточки возле костра и обратился почему-то именно к Боровкову.
— Ну что, Сергей, доволен?
— Береги нервы, Ваня. Они тебе скоро понадобятся.
— Ты мне поможешь, Сергей?
— В чем?
— Надо немедленно прекратить этот шабаш.
Застенчиво улыбаясь, приблизился Касьян Давыдов. Без бороды он помолодел лет на пять и легкомысленно постреливал голубенькими глазками.
— Как дела, Иван? Что директор сказал?
Петров поднял на него тяжелый взгляд. Скривился, как от зубной боли.
— Смагина за водкой послали?
— Так завтра же воскресенье. Я думаю — ничего страшного, если ребята немного расслабятся.
— Ах, ничего страшного! — Петров потихоньку закипал. Это само по себе было опасно, потому что Петров был не из тех, кто быстро остывает, и в горячке он мог наломать дров побольше, чем невинный сердцем Вовка Кащенко. Давыдов знал это лучше других. Он предложил: