Прожектеры: политика школьных реформ в России в первой половине XVIII века: читать начало книги онлайн

Театральные представления, и в особенности балет, также служили важным инструментом придворной репрезентации корпуса. С самого создания школы в ней существовала должность танцмейстера, поскольку умение танцевать совершено очевидно воспринималось создателями корпуса и как важный элемент дворянского времяпрепровождения, и как способ телесного дисциплинирования молодых дворян. Когда фельдмаршал находился в Санкт-Петербурге, кадеты по очереди назначались дежурить при нем как ординарцы. За четыре дня до того, как заступать на дежурство, молодые люди отправлялись к танцмейстеру, который должен был обучить их «как к командирам придти и выйти и кумплимент отдать»678. Поскольку императрица лично интересовалась театром, кадеты все чаще привлекались и к участию в придворных празднествах, где получали возможность демонстрировать свое искусство. После того как одно из таких представлений в марте 1736 года удостоилось высочайшего одобрения, танцмейстер Жан-Батист Ланде воспользовался благоприятной конъюнктурой, чтобы представить собственный прожект: результатом этой инициативы стало появление в России первой театральной школы, под руководством, натурально, самого Ланде679.

После смерти в 1740 году императрицы Анны и восшествия на престол малолетнего императора Иоанна Антоновича, регентом ненадолго стал Бирон. Вскоре, однако, он был свергнут в ходе дворцового переворота, ключевую роль в котором сыграл именно Миних, ставший после этого первым министром империи. Уже в начале 1741 года и сам Миних тоже переоценил свои силы, вступив в конфликт с принцем Антоном Ульрихом, супругом правительницы Анны Леопольдовны и отцом императора, и вынужден был подать в отставку. Генеральная дирекция над корпусом досталась, вместе с титулом генералиссимуса, самому Антону Ульриху, который, таким образом, стал первым членом царствующей фамилии, официально взявшим под свой патронаж учебное заведение. Благодаря многолетним усилиям Миниха престиж корпуса был теперь таков, что встать во главе этого училища не стыдно было и принцу. Уже к концу 1741 года очередная дворцовая революция привела к восшествию на престол Елизаветы, и в декабре командование корпусом перешло к принцу Гессен-Гомбургскому, давнему сопернику Миниха и активному участнику нового переворота. Миних оказался под арестом, а директор фон Теттау по приговору «министров и генералов» был уволен из корпуса, поскольку, де, «он плохое кадетам содержание имеет, и також фельдмаршала Миниха есть свойственник»680. Но сложившийся в корпусе кружок экспертов благополучно пережил и эту «дворскую бурю», что в свою очередь обеспечило устойчивость введенных в 1730-х годах педагогических и административных практик. Обер-профессор Иоганн Беньямин фон Зигхейм занимал свою должность еще и в середине 1750-х годов. Его брат и тезка Иоганн фон Зигхейм перешел, было, в 1737 году из корпуса в Преображенский полк, но после изгнания фон Теттау вернулся на вакансию подполковника и вплоть до 1756 года исполнял обязанности директора училища681. В 1743 году он потребовал предать военному суду своего давнего коллегу по корпусу майора фон Радена, ссылаясь на его «нерачение», из-за которого «в скором времяни все введенныя добрыя порятки и исправность службы уничтожитца могут». В своей жалобе фон Теттау ссылается на «регламент, которой обер офицерам за регул служит»: именно этот документ задает шкалу для оценки поведения любого офицера682.

Весной 1744 года Миних писал из далекого Пелыма письмо в Санкт-Петербург новому канцлеру империи Алексею Петровичу Бестужеву-Рюмину. Лишенный к тому времени всех чинов и званий, Миних оказался в этом крошечном остроге на северном Урале примерно в 2000 километров от Москвы по итогам переворота 1741 года, вознесшего на престол Елизавету. За два года до того, в ноябре 1740 года, Миних лично арестовывал Бестужева-Рюмина в ходе предыдущей «дворцовой революции», направленной на свержение Бирона. Теперь Миних просил о милости, пытаясь убедить Елизавету, что может ей еще пригодиться, а Бестужева-Рюмина – что его арест не был инициативой самого бывшего фельдмаршала, а был совершен по приказу правительницы Анны Леопольдовны. В обоих случаях Миних говорит о «проэктах» и «проэктировании»: и жесткая политическая борьба, и благонамеренное реформирование описываются у него как череда проектов. Он уверяет, что обвинения против Бестужева-Рюмина в 1740 году «проэктировали» некие неназванные «другие» и что именно он препятствовал этим другим «пространнее и тяжелее учинить» обвинения против нынешнего канцлера683. Отвечая на вопросы следователей в 1742 году, Миних также напрочь отрицал свое участие в составлении каких бы то ни было неуместных «проэктов». В частности, он настаивал, что «во время правления принцессы Анны ей и супругу ее о наследстве престола Российского он, Миних, ни сам, ни чрез других никаких проэктов не сочинял», хотя и слышал от барона Менгдена, что граф Головкин «некоторые о том проэкты представлял». Ничего он не знал, якобы, и про «разсуждения, советы или проэкты» касательно возможной «сукцессии» кого-то из дочерей Анны Леопольдовны684.

С другой стороны, Миних предлагал Бестужеву-Рюмину целую серию собственных «проэктов», которые он мог бы осуществить на благо империи, если бы только государыня дала ему шанс проявить на деле его верноподданническое рвение. В своих письмах из ссылки он пытается привлечь внимание императрицы описаниями неисчислимых благ, которые могут воспоследовать из его проектов, но не раскрывает при этом детали своих предложений. Предложения эти обосновывались ссылками на авторитет Петра I – как утверждал Миних, все они якобы восходили своими корнями к замыслам великого монарха. В письме к Бестужеву-Рюмину в 1744 году Миних перечисляет три «всеподданнейшия важныя представления», уже направленные им ранее в столицу: первое «о безопасности Турецких и Татарских границ», второе «о начавшемся при Петре Великом на Невских порогах, близ Тосны, весьма полезном канале» и третье – «каким образом от болезней при напольных полках и гарнизонах отчасти предостерегаться, а отчасти и больным облегчительные способы изыскивать». Теперь Миних предлагал новые проекты, которые он мог бы осуществить во славу Елизаветы, если бы только она вернула ему свободу: «или канальное строение от Петербурга до Петергофа, или же главный госпиталь под именем: Госпиталь святыя Елисаветы, или оба те строения вместе», строительство укрепленной линии на юге, сочинение «новой системы фортификации» (он и в самом деле работал над таким текстом в 1746 году). Если же ему не будет позволено вернуться на действительную службу, то он был готов предоставить описание надежного способа, которым «с Божеским вспоможением Турки и Татары Российскою славною армиею всегда побиты быть могут». Во всех этих предложениях подразумевалось, что благодаря своим уникальным знаниям и способностям он один только и может их реализовать. Описывались эти предложения в терминах достаточно расплывчатых или даже таинственных: например, Миних упоминает «один из приятнейших Петра Великаго проэктов, о котором я за краткостию времени здесь упомянуть и припамятовать не могу». Разумеется, не упускает он и возможности упомянуть свои предыдущие достижения, от достройки Ладожского канала – Миних напоминает читателю о тех громадных суммах, которые этот канал ежегодно экономил казне благодаря сокращению транспортных издержек, – до починки крепостей по всей империи и, конечно, о победах над турками685.

Эти же темы развиваются Минихом и в его последующих письмах Елизавете. Его новые предложения предполагали «придание благообразия» Кронштадту и Санкт-Петербургу с окрестностями. Миних уверял, что благодаря его усилиям все пространство от Кронштадта до самой Ладоги покроется «городами, замками, дворцами, увеселительными и загородными домами, садами, парками, фермами». Саму Елизавету он обещал прокатить «в прекрасной яхте в сопровождении сотни шлюпок» по каналу, который будет построен от Летнего дворца в столице до самого Царского Села. Разумеется, все эти предполагаемые улучшения были якобы основаны на замыслах самого Петра I, знать о которых посчастливилось лишь одному Миниху. Дополнительно упоминались еще «два проекта славной памяти Петра Великого, относящиеся до безопасности империи и верных подданных», ни детали, ни даже характер которых, конечно же, в письме не раскрывались. Предсказуемо он уверял, что «никто кроме меня не в состоянии обнаружить и устранить все трудности и неудобства столь обширного и величавого предприятия». Миниху требовалось лишь одно – возможность лично предстать перед императрицей: услышав его, она немедленно признала бы чистоту и благородство его помыслов, увидела его искреннюю преданность и основательность его проектов – и ей оставалось бы только сожалеть о тех напрасно потраченных годах, которые он провел в ссылке686.

Увы, все обращения Миниха к Елизавете остались без ответа. Миних, однако, прожил достаточно долго, чтобы застать следующее царствование: взойдя на престол, Петр III, поклонник его военных свершений, освободил престарелого сановника из ссылки и вызвал его в столицу. Праздно доживать своей век при дворе Миних не собирался – он добивался или главной дирекции над Ладожским каналом, своим давним проектом, или сибирского губернаторства (руководить Сибирью он планировал, оставаясь в столице и опираясь на свои личные познания об этом регионе, приобретенные за время двадцатилетней ссылки)687. И хотя царствование Петра III оказалось до крайности непродолжительным, Миних успел представить молодому императору в мае 1762 года еще один проект – об учреждении в Сибири «Генеральной дирекции». В документе этом описывалась структура создаваемого ведомства, пределы его полномочий и сферы ответственности, иерархические отношения с местными губернаторами. Миних особенно подчеркивал свое стремление, «чтоб сия Генеральная дирекция единственно зависела от высочайших Его императорского величества указов и никоторой канцелярии была не подчинена»: для этого он предлагал, «чтобы повелено было генерал-директору быть от Его величества неотлучно»688. Опытный придворный, Миних понимал, что именно постоянный доступ к монарху необходим для успешной реализации проектов, и пытался зафиксировать свое право на такой доступ в сочиняемом им регламенте.

Глава 6

ЩЕГОЛИ, ФАВОРИТЫ И ДРУГИЕ РЕФОРМАТОРЫ ШКОЛ, 1740–1750-Е ГОДЫ

Основанная в Париже в 1751 году Военная школа (École Militaire) примечательна не только тем, что это было первое училище такого рода во Франции, но и тем, что она сыграла некоторую роль в рождении легендарного Паноптикона. Именно во время посещения импозантного здания École, строгие геометрические формы которого и сегодня украшают Марсово поле, прямо напротив Эйфелевой башни, Самюэлю Бентаму якобы пришла в голову идея паноптической модели, воплотившей в себе, согласно Мишелю Фуко, саму сущность модерной, «дисциплинарной» власти689. Исследуя происхождение этой модели, Фуко, однако, не стал упоминать или, возможно, не знал о том, что основатель École Жозеф Пари-Дюверне (1684–1770) называл образцом для своего училища именно Кадетский корпус в Санкт-Петербурге. Пари-Дюверне не утверждал, правда, что заимствовал в России саму идею военной школы: напротив, он настаивал, что лишь претворяет в жизнь задумки, сформулированные его покойным братом еще в 1725 году. Тем не менее обращаясь к Людовику XV, прожектер прямо заявляет, что «среди всех образцов, которые можно взять для создания [École Militaire], нет лучшего, чем Кадетская школа в Петербурге, основанная в 1732 году фельдмаршалом фон Минихом». И хотя он не объясняет, чем же именно ему так приглянулась эта модель, Пари-Дюверне представил в своем меморандуме королю пространное и довольно точное описание русского училища690.

École Militaire была основана вскоре после Войны за австрийское наследство, так что логично было бы объяснить ее появление практическими нуждами армии, ее потребностью в лучше – или как-то иначе – обученных офицерах. Пари-Дюверне, однако, вовсе не был военным-практиком, который пришел к выводу о необходимости новых методов подготовки офицеров на основании своего боевого опыта. Наоборот, он был предпринимателем, причем в самом прямом смысле этого слова, влиятельным и богатым финансистом и армейским поставщиком. Он также был давним покровителем мадам де Помпадур, которой он, возможно, помог изначально получить доступ к королю и которая, в свою очередь, поддержала его школьную инициативу. Для нее этот проект стал способом удержать внимание монарха: дело в том, что как раз в 1750 году их отношения перешли в платоническую стадию, и роль королевской любовницы она сменила на роль наперсницы, посредницы между королем и придворными и покровительницы искусств. Что не менее существенно, этот проект был для нее и способом поставить себя вровень с мадам де Ментенон, легендарной фавориткой Людовика XIV и основательницей Сен-Сира, пансиона для неимущих дворянских девиц. Для самого же монарха была важна параллель с другим проектом времен Людовика XIV, а именно, с расположенным неподалеку Домом инвалидов: сооружение École давало ему шанс сравняться с «королем-солнцем», возможно, даже превзойти его, – а также произвести благоприятное впечатление на парижан, недовольных не слишком выигрышными для Франции условиями Ахенского мира. Что до Пари-Дюверне, то он стал первым интендантом нового учебного заведения691.

Таким образом, даже если такие училища, как École Militaire или Кадетский корпус, кажутся нам в ретроспективе важными и необходимыми с практической, военной точки зрения, сама потребность в них, как и конкретные организационные формы, которые эти учреждения принимали, должна была быть кем-то артикулирована. Это артикулирование, конечно, происходило в контексте придворной политики, под влиянием амбиций и интересов тех игроков, которые и предлагали весьма различные, зачастую прямо противоречащие друг другу определения того, что следует считать практичным, эффективным и современным. В России созданный фон Минихом Сухопутный шляхетный кадетский корпус пользовался, как кажется, значительным успехом: в отличие от большинства других школ той эпохи, он как минимум оказался популярным среди дворянской элиты и даже, как мы видели, был замечен за рубежом692. Но хотя корпус воплощал в себе идеал благоустроенной «регулярной» школы, правительство не сочло необходимым срочно реформировать все прочие училища по его образу и подобию: распространение этой модели по всему образовательному полю не было ни естественным, ни автоматическим. Как мы увидим, Морская академия будет преобразована в кадетский корпус лишь два десятилетия спустя, и еще десять лет пройдет, прежде чем по этому образцу будут перестроены артиллерийские и инженерные училища. Когда же переход к модели кадетского корпуса все-таки произойдет, движущей силой реформы окажутся предприимчивые придворные и администраторы, преследующие свои собственные тактические и стратегические цели, от расширения контролируемого ими бюджета до символического самоутверждения и самопозиционирования.

В данной главе прослеживается влияние модели Кадетского корпуса на образовательное прожектерство в 1740-х и 1750-х годах. Эта модель задавала параметры новых инициатив и одновременно помогала административным предпринимателям в достижении их целей; поскольку предприниматели эти подкрепляли свои претензии на ресурсы и полномочия ссылками на данную организационную форму, они, в свою очередь способствовали ее дальнейшей легитимации. Говоря конкретнее, в данной главе рассматривается преобразование Морской академии в Морской кадетский корпус и объединение существующих технических училищ в рамках единого Артиллерийского и Инженерного кадетского корпуса. В последнем случае создание нового училища было частью более общих предпринимательских усилий графа П. И. Шувалова и его двоюродного брата И. И. Шувалова, фаворита императрицы Елизаветы Петровны. Усилия эти включали в себя также создание Московского университета, попытки основать ряд других учебных заведений и сформулировать общие законодательные рамки обучения и службы дворян. Для Шуваловых эти проекты были частью их общей придворной стратегии, неизбежно переплетавшейся и с соперничеством между аристократическими кланами, и с борьбой вокруг внешнеполитических приоритетов. Успех или неудача этих проектов, в свою очередь, зависели от взлетов и падений придворной фортуны самих предпринимателей.

Одно и то же институциональное новшество могло читаться современниками по-разному, в зависимости от их собственных интересов и представлений. Пари-Дюверне полагал, что Миних создавал свое училище, чтобы «дисциплинировать» российскую элиту: дворянам было предначертано командовать солдатами – вчерашними крепостными, но для этого следовало прежде «укротить» их собственный «свирепый нрав»693. Для Остермана, как мы видели, Сухопутный шляхетный кадетский корпус был примером успешной реализации пиетистских педагогических принципов. Однако для членов Адмиралтейств-коллегии это училище имело совсем другой смысл: они, прежде всего, отмечали, что данное учебное заведение гораздо лучше финансировалось и имело куда более просторные и комфортные помещения, чем подведомственная им Морская академия.

И в самом деле, несмотря на очевидный успех Кадетского корпуса, его пример поначалу никак не повлиял на финансирование или организацию других существовавших в империи училищ. К 1730-м, правда, школы прочно вошли в состав военно-административной инфраструктуры: подобно другим воинским частям, они теперь обязательно имели штаты, устанавливающие численность офицеров, преподавателей и учащихся, а также объем выделяемого им финансирования. В остальном же учебные заведения сохраняли свое петровское устройство. В морских училищах в особенности тон задавали два опытных, уважаемых преподавателя – Магницкий в Москве и Фархварсон в Санкт-Петербурге; их почти одновременная смерть в 1739 году создала административный вакуум, который очень наглядно подчеркивал персоналистский, полуформальный характер этих учреждений.

К моменту восшествия на престол Елизаветы в 1741 году в России, помимо морских училищ, имелись также три специализированных технических учебных заведения, а именно, артиллерийская школа в Москве и артиллерийская и инженерная школы в Санкт-Петербурге694. Первую из них впоследствии описывал в своих записках ее выпускник, майор Михаил Данилов: по его мнению, школа по состоянию на 1736 год не имела «ни порядка, ни учреждения, ни смотрения». Соответственно, большинство учеников, определенных в школу Герольдмейстерской конторой, вскоре разбрелись кто куда: «разошлось оное большое собрание, без позволения школьного начальства, по разным местам в настоящую службу, куда кто хотел записались». Данилов особенно упирает на «великий тогда недостаток в оной школе <…> в учителях». Преподавателем был штык-юнкер Алабушев, который «тогда содержался в смертном убийстве третий раз под арестом, <…> был вздорный, пьяный и весьма неприличный быть учителем благородному юношеству»; кроме него, в наличии были лишь двое «подмастерьев… из пушкарских детей», преподававшие основы арифметики. Неформальность школьных порядков подчеркивает и наличие у Алабушева собственных, приватных учеников, которые ходили в школу, не будучи в нее записанными; Данилов описывает их как дополнительный источник хаоса, поскольку ученики эти имели обыкновение бродить из класса в класс и устраивать «шалости». «Порядок получше» наступил в школе со сменой учителя: капитан Гринков «человек был как прилежный, так и копотливый, и был великий заика», а его опытность в артиллерийском деле была видна из отсутствия у него левой руки по локоть, потерянной в бою. Новый учитель, среди прочего, «вперял в учеников охоту учиться, с обещанием чести, и довел до того, что его старанием несколько человек из учеников пожалованы были в артиллерию сержантами и унтер-офицерами»695.

Что касается инженерной школы, то в конце 1720-х годов Миних подумывал было о ее реформировании696. После 1731 года, однако, его внимание переключилось на Сухопутный шляхетный кадетский корпус, а в 1735 году ему пришлось уступить должность генерал-фельдцейхмейстера принцу Гессен-Гомбургскому. Надо сказать, что и принц Людвиг Иоганн Вильгельм Груно Гессен-Гомбургский (генерал-фельдцейхмейстер в 1735–1745) и его преемник на этом посту князь Василий Аникитич Репнин (в должности в 1745–1748) были профессиональными солдатами. Репнин, в частности, служил «волонтером» в армии Габсбургов, и современники с уважением отзывались о его учености вообще и о его инженерных познаниях в частности. Кроме того, и принц Гессен-Гомбургский, и князь В. А. Репнин совмещали пост генерал-фельдцейхмейстера с должностью главного директора Сухопутного шляхетного кадетского корпуса697. Ни тот, ни другой, однако, не предприняли никаких шагов по реформированию артиллерийских и инженерных школ: быть может, они рассматривали именно корпус как основной объект приложения своих усилий или же данная организационная форма не казалась им необходимой или полезной для подготовки будущих артиллеристов и инженеров.

Если появление Сухопутного шляхетного кадетского корпуса и оказало в эти годы какое-то влияние на прочие школы, то скорее отрицательное, поскольку именно корпус притягивал более состоятельных и лучше подготовленных дворян. Это только усугубило сложности, которые испытывали с привлечением учеников остальные школы. Адмиралтейств-коллегия высказывала обеспокоенность этой проблемой уже в конце 1730-х годов, но особенно остро вопрос о привлечении молодых дворян на морскую службу встал в 1740-х годах. Адмиралы доказывали, что если на подготовку будущих моряков не будет выделено финансирование, сопоставимое с тем, что получают их сухопутные коллеги, то это может оказаться пагубным для флота: офицеры будут демотивированы, потеряют «рвение» и «охоту к службе».

Вместе с тем, пример Кадетского корпуса задавал новые рамки и для размышлений о правильных способах устройства школы, и для борьбы за ресурсы. Ссылки на Кадетский корпус мы встречали, пусть и в самой общей форме, уже во «мнении» адмирала Вильстера в начале 1730-х годов. И если в конце аннинского царствования Адмиралтейство ограничивалось просьбами выделить Морской академии более обширное и лучше приспособленное помещение, то в начале 1740-х годов оно уже предлагает преобразовать академию в морской кадетский корпус. Адмиралы едва ли могли сформулировать, что же именно подразумевало такое преобразование в смысле организационной структуры и педагогических методов; но во всяком случае, с их точки зрения, такая реформа явно предполагала более высокое жалованье для учащихся, не говоря уже о постройке нового просторного здания. И уже самим фактом выдвижения подобных запросов они способствовали дальнейшей легитимации той институциональной модели, которую воплощало собой созданное Минихом училище.

К концу 1740-х годов обращения эти получили дополнительную актуальность, поскольку дискуссии о будущем Морской академии оказались неразрывно переплетены с другим, весьма практическим вопросом, а именно, с политикой чинопроизводства во флоте. Как известно, после своего восхождения на престол в 1741 году Елизавета пообещала восстановить в первозданном виде все учреждения и регламенты своего отца Петра I и отменить пагубные нововведения предшествующего царствования. В реальности это означало, что всех офицеров, получивших повышение в 1730-х годах, надо было теперь как-то вписать в старую, петровскую версию Табели о рангах и иерархию флотских должностей; для многих из них это означало бы понижение, а к такому шагу Елизавета, весьма чувствительная к настроениям в рядах правящей элиты, была не готова. Говоря коротко, в 1743 году всякое чинопроизводство во флоте было приостановлено до получения дальнейших указаний, и ситуация оставалась подвешенной вплоть до 1751 года. В результате, к 1748 году, как докладывала Адмиралтейств-коллегия, из 735 предусмотренных флотскими штатами офицерских вакансий были заполнено лишь 455, причем 56 из имевшихся в наличии офицеров также подлежали увольнению по старости или по болезням698. Разумеется, запрет на производство в чины мешал адмиралам продвигать по службе своих клиентов, но, кроме этого, Коллегию все больше беспокоили те сложности, которые неизбежно возникли бы, если бы потребовалось подготовить флот к военным действиям. В этой ситуации неспособность Морской академии привлекать учеников – в силу низкого жалованья, неудовлетворительных условий проживания и отсутствия понятных перспектив получения офицерского чина – была особенно тревожной, поскольку ставила под угрозу обеспечение флота младшими офицерами.

В 1743–1744 годах Адмиралтейств-коллегия направляет в Сенат многочисленные запросы: адмиралы просят или выделить для Морской академии более вместительное здание, или приказать Герольдии принудительно зачислять в академию более состоятельных дворян, которые могли бы самостоятельно содержать себя и на низком жалованье, или и то, и другое вместе699. 5 февраля 1745 года в очередном представлении Адмиралтейство указывает, что «понеже служба морская есть несравненно против сухопутной тягостнее», недостаточное финансирование демотивирует зачисляемых во флот молодых дворян: «к такой службе, будучи в бедности, кураж их распространятся не может». Чтобы подчеркнуть остроту ситуации, адмиралы вспомнили об установленных в 1726 году нормативах продолжительности обучения: даже если принять все необходимые меры прямо сейчас, все равно на подготовку новой когорты младших офицеров понадобится шесть лет и десять месяцев. Чтобы исправить положение дел, предлагалось Морскую академию «учинить и довольствовать по примеру учреждения кадецкаго шляхетнаго корпуса», в котором, по мнению адмиралов, ученики «как пищею, мундиром, обувью и квартирою, так и протчем, что шляхетному честному содержанию подлежит, во всем довольствуются»700.

Ответ из Сената поступил только через год, 23 июля 1746 года. Сенаторы, судя по всему, согласились с доводами Адмиралтейств-коллегии; были услышаны и ссылки на пример Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. Соответственно, Сенат распорядился подготовить проект штата и сметы для обновленного морского училища, которое именуется здесь «морским академическим шляхетным корпусом». На составление такого проекта у адмиралов ушел еще год. 8 июля 1747 года штат «о содержании в морском академическом корпусе из дворянства учеников всего 500 человек, в том числе из гардемарин 200 человек» и об обеспечении их и корпусных офицеров жалованьем и содержанием «во всем по примеру кадецкого шляхетного корпуса» был одобрен Адмиралтейством и направлен в Сенат. Надеясь, видимо, сыграть на прижимистости сенаторов, адмиралы подчеркивали, что если в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе на содержание 360 учеников выделялось 64 340 рублей в год, то в своем предложении они брались содержать 500 учеников всего-навсего на 56 674 рубля; флотские руководители даже составили специальную таблицу, в которой построчно сравнивались сметы Сухопутного шляхетного кадетского корпуса и предлагаемого морского училища701.

Прошел еще один год; никакого ответа на свои предложения Адмиралтейств-коллегия не получила. 29 марта 1748 года члены Коллегии – адмиралы Мишуков, князь Голицын, князь Белосельский, Головин и Римский-Корсаков – нанесли визит канцлеру империи А. П. Бестужеву-Рюмину «с таким представлением, что флоты и адмиралтейство в крайнее несостояние приходит паче от великого недостатка в штап и обер офицерах». Данная тема, конечно, не входила в сферу полномочий канцлера, и у него не было никаких оснований для вмешательства в вопросы флотского управления. Однако, как честно признавались адмиралы, они сочли необходимым поднять этот вопрос «не токмо по присяжной должности своей будучи обязаны все то, что им поручено, наблюдать и охранять, но и для того такое представление чинят, что они ответствования впредь в том опасаются». Как следует из составленной по итогам встречи записки, моряки «канцлеру наисильнейше представляли и просили, чтоб он наискоряе всемилостивейшую Ея императорского величества резолюцию исходатайствовать старался на многократныя от Адмиралтейской коллегии поданные доклады»702. Однако добиться решения от Елизаветы, известной своей склонностью откладывать, и откладывать, и опять откладывать решения по вопросам, которые ее лично не слишком интересовали, было непросто даже для канцлера, тем более что сам он был государыне лично несимпатичен. Канцлеру пришлось обратиться с этой проблемой к фавориту императрицы графу А. Г. Разумовскому: полгода спустя, в ноябре 1748 года, Бестужев-Рюмин направил ему (уже в третий раз!) пакет документов, подготовленных Адмиралтейством703.

В письме к фавориту канцлер извиняется за свое вмешательство в вопросы, которые не входят в сферу его прямого ведения, но объясняет, что не мог поступить иначе: он «неблагодарное сердце имел бы и ни верной раб, ниже доброй сын отечества был бы», если бы не донес о сложившейся ситуации. Однако прагматические причины заинтересованности канцлера в этом вопросе тоже вполне понятны. Участие России в Войне за австрийское наследство, прямой результат проводившейся Бестужевым-Рюминым политики, окончилось для России более-менее ничем, и в результате его позиции были ослаблены. Поэтому, как отмечает Франсин-Доминик Лиштенан, он искал возможности реабилитироваться – и одной из таких потенциальных возможностей было вмешательство в конституционный кризис в Швеции. Неслучайно поэтому в письме к Разумовскому канцлер объясняет, что последние события в Стокгольме могут потребовать мобилизации русского флота, и нехватка офицеров будет тут серьезным препятствием. Ах, если бы только ее величество нашла всего лишь один час, чтобы прочитать все эти бумаги и принять какое-то решение! Увы, немедленного эффекта и это обращение тоже не возымело. В апреле 1749 года Бестужев-Рюмин обращается по этому же вопросу к секретарю императрицы В. И. Демидову, пересылая ему полный пакет документов, которые, как он сам замечал, «мною уже неоднократно его сиятельству графу Алексею Григорьевичу [Разумовскому] поданы были» – дабы Демидов «при случае о том его сиятельству напамятовать, или Ея императорскому величеству всенижайше донести, или ж в случае чтоб Ея императорское величество об оных спросить изволила, вы в состоянии быть могли о существе сего дела ведать и ответствовать»704.

В мае 1750 года императрица определилась, наконец, по поводу судьбы морских штатов в целом, но все еще колебалась насчет будущего Морской академии. 4 мая 1750 года кабинет-секретарь барон Черкасов проинформировал генерал-прокурора князя Н. Ю. Трубецкого, что государыня «изволила иметь намерение учинить определение о Морской академии». Герольдмейстерской конторе следовало поэтому подготовить доклад, в котором указывалось бы, сколько молодых дворян было определено в службу в предшествующие годы, включая данные об их возрасте и количестве имеющихся у них крепостных. Запрос этот, похоже, представлялся не слишком срочным, потому что ответ на него поступил лишь 17 января следующего года705. 31 мая 1751 года Сенат, наконец, подготовил свои предложения по поводу нового училища и 2 июля представил их императрице706.

Окончательное решение, однако, было принято Елизаветой лишь еще один год спустя, в декабре 1752 года. Документ, которым создавалось новое учебное заведение, имел форму совместного «разсуждения» Адмиралтейств-коллегии и Сената, утвержденного императрицей, и он действительно в основном повторял адмиралтейские предложения 1748 года. Ключевые коррективы, внесенные сенаторами, сводились к замене названия с Морского академического корпуса на Морской кадетский корпус и сокращению штата с 500 до 360 учеников. Соответственно, расходы на него устанавливались на уровне 46 561 рубля в год, на треть меньше, чем выделялось на Сухопутный шляхетный кадетский корпус – и меньше, чем предполагалось в более ранних предложениях Адмиралтейства. И Морская академия, и московская Навигацкая школа ликвидировались, прекращали существование и гардемарины как отдельная воинская часть (впредь гардемаринами будут именовать старший класс создаваемого училища): все они растворялись в составе создаваемого корпуса707.

Новое училище, как это вновь и вновь подчеркивается в официальных документах, должно было содержаться «во всем по примеру [Сухопутного Шляхетного] кадетского корпуса». Но хотя проект, одобренный Елизаветой в 1752 году, детальнейшим образом учитывал все требуемые для создания и функционирования школы расходы, а также содержал исчерпывающий перечень офицеров, учителей и низших служителей, в нем ничего не говорилось о педагогических принципах: это различие особенно бросается в глаза при сопоставлении данного текста с уставными документами минихова корпуса или с остермановским проектом реформы Морской академии. Не видим мы и стремления составлявших документ моряков регламентировать повседневную жизнь в Морском кадетском корпусе – в проекте не прописаны механизмы дисциплинирования, нет попыток определить функции и прерогативы различных должностных лиц внутри школы.

Составление подобных детальных регламентов в итоге стало делом рук самих служащих нового учебного заведения. Регламент, разработанный в Морском кадетском корпусе к 1756 году, кодифицировал, среди прочего, полномочия директора и других должностных лиц. В последующих версиях документа эти полномочия постепенно расширялись; росла также роль «канцелярии» как особого органа управления, несмотря на то что в указе о создании Морского кадетского корпуса она даже не упоминалась. Дополнительные документы, составлявшиеся в корпусе в конце 1750-х – начале 1760-х годов, регулировали такие вопросы, как надзор за учащимися, включая и введение специально для этого должности дежурного офицера, а также наказания за леность и иные прегрешения708. Сходным образом, когда в 1764 году в Морском кадетском корпусе была введена должность «главного инспектора», занявший ее Г. А. Полетика начал с составления развернутых предложений, призванных устранить «замешательное состояние» в корпусе. Предлагаемые им меры включали обязательное использование учебника (ранее многие учителя преподавали на основе рукописных конспектов собственного сочинения), введение фиксированного периода приема новых учеников (до того времени зачисление новых учащихся во всех школах происходило по мере их явки на протяжении всего года), стандартизацию методов преподавания и расширение права учителей наказывать учащихся709. Говоря иначе, нововведения эти помогали обосновать саму потребность в «главном инспекторе» и очертить новую административную функцию, связанную с «надзиранием» и дисциплинированием, выполнять которую, конечно, должен был сам автор регуляций Г. А. Полетика.

Обсуждения эти создавали благоприятную почву для прожектерских инициатив со стороны конкурирующих между собою сановников. Во флоте в то время, по оценке прусского посла Карла Вильгельма Финк фон Финкенштейна, было всего два заслуживающих упоминания игрока, князь Белосельский и вице-адмирал Римский-Корсаков. Как подчеркивал дипломат, эти двое не только «в морских делах больше всех разумею[т]», но и «у Императрицы пребывают в большом фаворе, на тайные ужины приглашения имеют и полагаю я, что ремесло царедворцев еще лучше морского ведают»710. И именно один из них, князь Белосельский, и стоял, судя по всему, в 1740-х годах за попытками добиться реформы Морской академии. Ничто в биографии этого вице-адмирала не указывало на его возможный интерес к вопросам образования и к каким-то интеллектуальным занятиям вообще. Князь Михаил Андреевич Белосельский (1702–1755) происходил из измельчавших Рюриковичей. К концу XVII века, впрочем, дела Белосельских шли на поправку: они служили стольниками, а за отцом князя Михаила числилось к 1700 году уже 97 крестьянских дворов. Сам князь Михаил начал службу гардемарином и даже привлек к себе внимание Петра, лично выбравшего молодого моряка для выполнения особого поручения – в 1719 году Белосельскому было поручено съездить в Любек и встретить там царский багаж. К 1724 году, однако, князь был все еще ундер-лейтенантом711. Должно быть, где-то в середине-конце 1720-х годов он привлек внимание племянницы Петра, царевны Екатерины Иоанновны, герцогини Мекленбург-Шверинской (1691–1733), приходившейся, как известно, старшей сестрой императрице Анне Иоанновне, – и стал ее любовником. Как следует из материалов Тайной канцелярии, Белосельский надеялся перевестись из флота в придворный штат царевны, получил от нее в подарок 1000 рублей и даже пытался раздобыть некстати понадобившееся ему снадобье от «невстанихи»712.

После кончины своей высочайшей любовницы в 1733 году Белосельский женился на Наталье Григорьевне Чернышевой, дочери видного петровского сподвижника Григория Петровича Чернышева, на тот момент занимавшего важнейший пост московского генерал-губернатора. Это, однако, не спасло Белосельского от неприятностей: один из узников Тайной канцелярии под пыткой сообщил, что князь позволял себе болтать о своих связях на высшем уровне; в результате Белосельский попал под следствие и в 1736 году был «навечно» сослан в Оренбург. Как именно ему удалось выбраться из ссылки, неясно: вероятно, какую-то роль здесь должен был сыграть его влиятельный тесть. Так или иначе, уже в 1739 году князю было разрешено вернуться в Санкт-Петербург; сначала он был определен майором в престижнейший Ингерманландский полк, но уже на следующий год Белосельского перевели опять во флот на должность советника Экипажмейстерской конторы.

С воцарением Елизаветы Петровны карьера Белосельского резко пошла на взлет. Ряды опытных петровских адмиралов быстро редели, что было князю на руку, но еще более важны были, конечно, его связи с Чернышевыми. При новой императрице придворные позиции его тестя только усилились: по случаю коронации он стал графом и андреевским кавалером. Кроме того, Белосельский явно пользовался личным расположением императрицы, с которой он был знаком как минимум с 1730 года, а вероятно и раньше. В 1743 году умирает его начальник, генерал-экипажмейстер Конон Никитич Зотов, и на освободившееся место назначают Белосельского; это назначение подразумевало также и производство в контр-адмиралы. Хотя Белосельский уступал в старшинстве своим коллегам по Адмиралтейству, после ухода в отставку президента Адмиралтейств-коллегии графа Н. Ф. Головина именно он был назначен специальным докладчиком по морским делам. На протяжении 1740-х годов он сопровождает императрицу во всех поездках, информирует ее по связанным с флотом вопросам и передает Адмиралтейству ее решения: благодаря своему регулярному доступу к монарху князь становится первым среди равных в Адмиралтействе. Императрица крестит его детей, в 1745 году Белосельский обзаводится собственным новым домом в столице; к 1748 году, так ни разу и не побывав в морском сражении, он получает чин вице-адмирала, аннинскую и александровскую ленты и занимает пост генерал-кригскомиссара флота. Прусский посланник Аксель фон Мардефельд в этот период описывает его как единственную достойную упоминания персону в русском флоте, «человека видом приятного и умного (homme de bonne mine et d’esprit)». По мнению дипломата, «императрица к нему благосклонна» настолько, что даже канцлер Бестужев-Рюмин считает необходимым «купить» его поддержку713.

Белосельский явно надеялся, что доступ к императрице поможет ему из докладчика по морским делам превратиться в полноправного главу морского ведомства; попытки добиться реформы Морской академии вполне могли быть связаны с этими амбициями. В самом деле, именно он был старшим из трех членов Адмиралтейств-коллегии, подписавших определение от 8 июля 1747 года о создании «морского академического корпуса» (вместе с В. Я. Римским-Корсаковым и прокурором Адмиралтейства полковником Михаилом Луниным), и он лично представил этот проект в Сенате 13 июля 1747 года. В 1748 году Белосельскому в качестве докладчика по морским делам было приказано сопровождать императрицу в Москву. В том же году он представил Елизавете рапорт о состоянии флота. В январе 1749 года он опять лично обратился к императрице. На этот раз он пытался убедить ее отказаться от возврата к петровским штатам, поскольку для многих морских офицеров это означало бы фактическое понижение. Пытаясь, как кажется, сыграть на антипатии, которую Елизавета питала к своей предшественнице на троне, князь уверял, что в царствование Анны Морская академия «едва не вся переведена была и весьма в малом числе дворян состояла». В результате, она привлекала теперь лишь самых бедных дворян, которых «в большие чины, чтоб были з добрыми квалитетами офицеры, надежды впредь по их воспитанию положить невозможно». Белосельского особенно беспокоил тот факт, что после стольких лет тяжелой учебы гардемарины могли надеяться только на получение мичманского (то есть не офицерского) чина, из-за чего «и паче кураж к научению и охота к службе простыть и охолоденеть может». Соответственно, требовались серьезные преобразования 714.

[678] Там же. Д. 1669. Л. 61; Лузанов П. Ф. Сухопутный. С. 54; Санкт-Петербургские ведомости. 1734. 28 марта. С. [4].

[679] Всеволодский-Гернгросс В. Н. Театр в России при императрице Анне Иоанновне и императоре Иоанне Антоновиче. СПб., 1914. С. 72–74; Старикова Л. М. Театральная жизнь России в эпоху Анны Иоанновны. Документальная хроника. 1730–1740. М., 1995. С. 318–382, 412–415; Материалы по истории русского балета / Под ред. М. В. Борисоглебского. Л., 1938. Т. 1. С. 20–21, 339; Landet, Jean-Baptiste // Les Français en Russie au siècle des Lumières: Dictionnaire des Français, Suisses, Wallons et autres francophones en Russie de Pierre le Grand à Paul Ier / Eds. A. Mézin, V. Rjéoutski. Ferney-Voltaire, 2011. Vol. 2. P. 464–465.

[680] РГАДА. Ф. 20. Оп. 1. Д. 50. Ч. 1. Л. 30; Лузанов П. Ф. Сухопутный. С. 103–104.

[681] РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1640. Л. 11; публикация см.: Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус. С. 301–302; Висковатов А. В. Краткая история первого кадетского корпуса. СПб., 1832. С. 80. Фон Зигхейм был назначен принцем Антоном Ульрихом муштровать отборную роту Преображенского полка, которая должна была стать образцом для всей армии и которая, по иронии судьбы, в итоге возвела на престол цесаревну Елизавету (Курукин И. В. Эпоха «дворских бурь». С. 331, 335).

[682] РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1597. Л. 1–3.

[683] Миних Б. Х. Перевод с письма к государственному канцлеру гр. Алексею Петровичу Бестужеву-Рюмину от бывшего фельдмаршала гр. Миниха из Пелыма от 4-го июня 1744 года // Русский архив. 1866. № 2. С. 172–185.

[684] Экстракт из допросов бывшего фельдмаршала графа Миниха // Русский архив. 1864. № 2. С. 510.

[685] Миних Б. Х. Перевод с письма к государственному канцлеру. Сочинение Миниха о фортификации хранится в: ОР РНБ. Ф. 871. Д. 864.

[686] Миних Б. Х. Фельдмаршал Миних из Сибири. Письма // Русский архив. 1865. № 12. С. 1418–1446. См. также его последующие письма к Елизавете, касающиеся, в том числе, перестройки Киевской крепости: Миних Б. Х. Предложения, прошения и письма. С. 484–494, 495–504.

[687] Желания фельдмаршала Миниха по возвращении из ссылки // Архив князя Воронцова. М., 1875. Т. 7. С. 573–574.

[688] Миних Б. Х. Предложения, прошения и письма. С. 504–506.

[689] Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of The Prison. New York, 1995. Р. 316, 172–173 (русский перевод: Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999); Panopticon Letter XXI // The Works of Jeremy Bentham / Ed. J. Bowring. New York, 1962. Vol. 4. Р. 63. Историю этого здания см.: Laulan R. L’École militaire de Paris. Le monument. 1751–1788. Paris, 1950. В особенности см. недавнюю работу: Guízar H. A. «Make a Hard Push for It»: The Benthams, Foucault, and The Panopticons’ Roots in The Paris École Militaire // Lumen. 2018. № 37. P. 151–173.

[690] AN. Carton des Rois. K 149.1. №. 5.1. «Memoir: Collège académique». 1750, April 22. Описание Кадетского корпуса: Там же. №. 8.1. «Memoir». 1750, April 18. Я в высшей степени признателен Джемме Тидман, любезно предоставившей мне копии этих документов, и Харольдо А. Гюйзару за консультации по обстоятельствам их создания.

[691] Laulan R. La fondation de l’École militaire et Madame de Pompadour // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1974. № 21. Р. 284–299; Combeau Y. Le comte d’Argenson, 1696–1764: Ministre de Louis XV. Paris, 1999. Р. 330–335; Algrant C. P. Madame de Pompadour: Mistress of France. New York, 2002. Р. 3–5, 34–35, 102–119; Hooper-Hamersley R. The Hunt after Jeanne-Antoinette de Pompadour: Patronage, Politics, Art, and The French Enlightenment. Lanham, MD, 2011. Р. 34, 40–41, 47, 131–132, 196.

[692] Подробнее см.: Fedyukin I. Nobility and Schooling in Russia, 1700s–1760s: Choices in Social Context // Journal of Social History. 2016. № 49. Р. 558–584.

[693] AN. Сarton des Rois. K 149.1. № 8.1. «Memoir». April 18, 1750.

[694] Обзор этих школ см. в: Бенда В. Н. Деятельность военно-специальных учебных заведений. Также: Бенда В. Н. К вопросу о возобновлении деятельности Московской военно-инженерной школы в конце первой половины XVIII века // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Пятой Международной научно-практической конференции 14–16 мая 2014 г. СПб., 2014. Ч. 1. С. 154–165; Савельев А. И. Исторический очерк. С. 210–211.

[695] Данилов М. В. Записки // Безвременье и временщики: Воспоминания об эпохе дворцовых переворотов: 1720–1760-е годы / Под ред. Е. В. Анисимова. Л., 1991. С. 297–298, 310. Об этой школе см.: Бенда В. Н. Московская артиллерийская школа (1712–1759 годы) // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. 2009. № 110. С. 7–15.

[696] Савельев А. И. Исторический очерк. С. 229.

[697] Чулков Н. Гессен-Гомбургский принц, Людвиг-Груно-Вильгельм // Русский биографический словарь. / Под ред. Н. П. Чулкова. М., 1916. Т. 5: Герберский – Гогенлоэ. С. 149–151; Масловский С. Д. Репнин, князь Василий Никитич // Русский биографический словарь. СПб., 1913. Т. 16: Рейтерн – Рольцберг. С. 85–89; Бенда В. Н. Развитие артиллерийского и инженерного корпусов под руководством генерал-фельдцейхмейстера Василия Аникитича (Никитича) Репнина (1745–1748) // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2015. № 3–1. С. 79–87.

[698] РГАДА. Ф. 21. Оп. 1. Д. 13. Ч. 5. Л. 312–315 об. Обзор этого эпизода см. также в: Писаренко К. А. Елизавета Петровна. Наследница Петровских времен. М., 2013. С. 146–152.

[699] См. экстракт из этой переписки в протоколе Адмиралтейств-коллегии от 8 июля 1747 г. (№ 2330): РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 7. Д. 319. Л. 311–321.

[700] РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 7. Д. 319. Л. 316 об. – 317 об. Материалы для истории русского флота / Под ред. Ф. Ф. Веселаго. СПб., 1882. Ч. IX. С. 506–509.

[701] См. протокол заседаний Адмиралтейств-коллегии: РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 7. Д. 319. Л. 317 об. – 319. Сокращенная версия протокола опубликована в: Материалы для истории русского флота. Ч. IX. С. 648; полный текст в: Федюкин И. И. Граф А. И. Остерман и проект реформирования Морской академии. С. 212–218. Предложения, включая преамбулу и проект штата, см. в: РГАДА. Ф. 248. Оп. 39. Кн. 2731. Л. 1–35.

[702] РГАДА. Ф. 21. Оп. 1. Д. 13. Ч. 5. Л. 312 – 315 об.

[703] Там же. Л. 306 – 311 об.

[704] Лиштенан Ф.-Д. Россия входит в Европу: Императрица Елизавета Петровна и война за Австрийское наследство: 1740–1750. М., 2000. С. 205–207; РГАДА. Ф. 21. Оп. 1. Д. 13. Ч. 5. Л. 301.

[705] РГАДА. Ф. 16. Оп. 1. Д. 231. Л. 22. Курсив мой. – И. Ф. Сенат рассмотрел предложения Адмиралтейства 11 мая 1750 г.: РГАДА. Ф. 248. Оп. 39. Кн. 2731. Л. 46.

[706] Там же. Л. 101, 276.

[707] ПСЗ РИ. Т. 44. Книга штатов. Ч. 1. № 10062. С. 45–53. Доношение Сената 1751 г. см. в: РГАДА. Ф. 248. Оп. 39. Кн. 2731. Л. 72–102.

[708] Вахмистрова С. И. Подготовка офицерских кадров для российского флота во второй половине XVIII века (по опыту морского шляхетного кадетского корпуса). Дис. … канд. ист. наук. СПб., 1998. С. 27–28, 31–32, 34–36, 101.

[709] Руднев Д. А. Григорий Андреевич Полетика и его педагогическая деятельность // «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века / Под ред. И. И. Федюкина, М. Б. Лавринович. М., 2014. С. 363–372; сами документы опубликованы: Там же. С. 374–399; Вахмистрова С. И. Подготовка офицерских кадров. С. 80–82, 101–102.

[710] Финкенштейн, фон, К. В. Ф. Общий отчет о русском дворе (1748) // Лиштенан Ф.-Д. Россия входит в Европу: Императрица Елизавета Петровна и война за Австрийское наследство: 1740–1750: Прил. М., 2000. С. 322.

[711] Берх В. Н. Жизнеописания первых российских адмиралов, или Опыт истории российского флота. СПб., 1832. Ч. 2. С. 377–390; Алексеевский Б. Белосельский, князь Михаил Андреевич // Русский биографический словарь. / Под ред. А. А. Половцова. СПб., 1908. Т. 3: Бетанкур–Бякстер. С. 651–652; Курукин И. В. Бирон. С. 118, 215; Материалы для истории русского флота. Ч. IX. С. 420, 518–521, 524–527, 529–533; Чернышев Г. П. Записки графа Г. П. Чернышева. 1672–1745 // Русская старина. 1872. № 6. С. 798–799; РГАДА. Ф. 210. Оп. 2. Д. 37. Л. 54; Д. 39. Л. 4. (Пользуюсь случаем выразить благодарность А. В. Захарову, любезно поделившемуся со мной текстом этих документов); Белосельский М. А., Белосельская Н. Г., Белосельская Н. М. Дневник Белосельских-Строгановых // Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 2005. Т. 14. С. 71–73.

[712] Материалы этого дела см.: РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 190.

[713] Мардефельд фон А. Записка о важнейших персонах при дворе русском (1747) // Лиштенан Ф.-Д. Россия входит в Европу: Императрица Елизавета Петровна и война за Австрийское наследство: 1740–1750. М., 2000. С. 282.

[714] РГАДА. Ф. 21. Оп. 1. Д. 13. Ч. 5. Л. 304 – 305 об.