– А почему вы тоже решили заняться изысканиями в этой области?
– Что ж, сэр, это долгая история, но я буду краток. В тысяча восемьсот шестьдесят втором году я получил степень магистра искусств в Калькуттском университете. Я был тогда молод, мне было всего двадцать четыре. Благодаря знакомству с сэром Альфредом Крофтом, начальником Управления народного образования Бенгалии, который был моим добрым другом и наставником, я получил должность директора школы-интерната Бхутья в Дарджилинге. Именно на этом замечательном курорте на границе с Сиккимом я и познакомился с Чомой де Кереши.
Это был замечательный человек и великий ученый – воистину один из величайших среди известных мне людей науки. Молодым человеком он покинул Венгрию и обосновался в этом гималайском городке, чтобы узнать о Тибете как можно больше. Он считал, что жители Венгрии – мадьяры – много веков назад переселились в Венгрию из Тибета. Поэтому его зачаровывало все, что только касалось этой необычайной страны. Когда я познакомился с ним, он был уже глубоким стариком, и, к огромному моему сожалению, мне не удалось вобрать в себя все, чем мог поделиться этот источник мудрости, поскольку год спустя он ушел из жизни. Тем не менее он разжег во мне огромный интерес к Тибету.
Видите ли, сэр, пристальное изучение тибетского языка и священных текстов привело де Кереши к выводу, что Тибет – последняя связующая нить между нами и цивилизациями далекого прошлого. Таинственные культы Египта, Месопотамии, Греции, инков и майя сгинули вместе с разрушением этих цивилизаций, и нам не дано больше ничего о них узнать. Напротив, Тибет, будучи естественным образом изолированным и недоступным для простых смертных, не только сохранил мудрость далекого прошлого, но и продолжает поддерживать его традиции, воплощенные в знаниях о скрытых силах человеческой души, в высочайших достижениях индийских святых и мудрецов и в их эзотерических учениях.
Я принялся усердно учить тибетский язык и установил дружеские отношения с раджой Сиккима (он по происхождению чистокровный тибетец) и многими высокопоставленными ламами этой страны, что дало мне возможность не только освоить язык, но и научиться читать и понимать древние книги. Со временем о моих знаниях в этой сокровенной области проведали власти, которые решили, что я сослужу лучшую службу индийскому правительству, если оставлю сферу народного образования и вольюсь в иное ведомство, где мои способности будут использоваться… как бы это сказать… более масштабно. Вот так, мистер Холмс, я и оказался здесь, в вашем распоряжении.
– Позвольте же мне тогда, Хари, распорядиться, чтобы вы обучили меня тибетскому языку, и тогда ваши услуги будут просто бесценны.
– Вы делаете слишком много чести моим скромным способностям, мистер Холмс, однако я готов поделиться с вами всем, что знаю. Но должен предостеречь вас, сэр: одно только знание языка не поможет вам попасть в Тибет.
– Что вы имеете в виду, Хари?
– Должно быть, мистер Холмс, вы слышали, что Тибет называют иногда «запретной страной». Это и есть запретная страна, когда дело касается чужестранцев, особенно европейцев. Духовные правители Тибета ревниво относятся к своей власти, богатству и тайнам и опасаются, что белые люди могут их отнять. Поэтому европейцам и их представителям запрещено въезжать в Тибет под страхом смертной казни. В последнее время положение даже обострилось, поскольку далай-лама, верховный священнослужитель тибетской церкви и правитель страны, еще не достиг совершеннолетия, и власть во многом перешла в руки представителя Маньчжурской империи в Лхасе.
– А что маньчжурцам нужно от Тибета?
– С тех пор как в начале прошлого века в Тибет вошла армия императора Юн Чжэна, маньчжурский престол настаивает на своих феодальных правах и даже посадил в столице Тибета, Лхасе, двоих маньчжурских представителей – их называют амбанями. Попытки империи добиться в Тибете исключительных прав не всегда были успешными, что тоже не могло не повлиять на положение тех, кто стремится попасть в Тибет. К несчастью, нынешний старший маньчжурский амбань граф О-эр-тай не только взял верх над далай-ламой и тибетским правительством, но и отличается неизбывной смертельной ненавистью ко всем европейцам, особенно к англичанам.
– Так-так… Понятно. А вам удавалось добраться до Тибета?
– Да, мистер Холмс. У местного жителя есть здесь кое-какие преимущества. Поэтому ведомство для разведки и проведения изысканий в местах, подобных Тибету, нанимает именно местных, а среди них предпочитает жителей пограничных с Тибетом областей.
Сам я путешествовал в Тибет под видом праведника, пандита, но, увы, вызвал подозрения у властей на полпути к Лхасе, в городе Шигатце, где находится великий монастырь Тешу-ламы[174]. Мне в жизни не приходилось встречать более отталкивающего представителя Небесной Империи, чем маньчжурский офицер из расквартированного в Шигатце небольшого китайского гарнизона. Этот мерзавец, будь он проклят, готов был отрубить мне голову на основании всего лишь какого-то жалкого подозрения!
Клянусь Юпитером, мистер Холмс, вы себе даже не представляете, насколько безвыходно было мое положение. Но одиннадцать часов спустя меня спасла от меча палача мать Тешу-ламы, которую я некогда вылечил от легкого расстройства желудка шипучим лекарством собственного приготовления. Эта благочестивая леди дала упомянутому ранее офицеру крупную взятку, которая, к счастью, избавила его от большей части подозрений, касающихся моего положения в обществе и рода деятельности. Однако меня заставили свернуть исследования и спешно выслали в Дарджилинг. Так что, сэр, посещение Тибета – это вам, как говорится, не игрушки. А теперь добавьте сюда еще высоту, снежные бури, диких животных, разбойников и прочие тяготы – и у вас не останется сомнений, что это путешествие не из разряда легких.
– Что ж, Хари, вы подробнейшим образом живописали мне опасности путешествия в Тибет. Однако не бросать же начатое дело на полпути. А пока я, воспользовавшись вашей бесценной помощью, ограничу свои изыскания трудностями тибетского языка.
Я начал давать мистеру Холмсу ежедневные уроки. Он оказался завидным учеником, да еще и с хорошим слухом, позволявшим ему улавливать едва заметные тоновые модуляции, которые обычно доводят европейца до отчаяния. Скажем, тибетское ла, в зависимости от того, с какой именно интонацией оно произносится, может означать горный перевал, почтительную приставку к имени собеседника, бога, мускусного оленя, жалованье, потерю чего-то и даже душу.
Шерлок Холмс с легкостью освоил и почтительные приставки, ведь на самом деле тибетский язык – это не один, а три языка: обычный, почтительный и высокопочтительный. Первый используется в разговоре с простолюдинами, второй – с людьми знатного происхождения, а третий – с далай-ламой. Но не следует думать, что различия между ними сводятся к суффиксам и приставкам. Дело обстоит отнюдь не так просто: даже корни одних и тех же слов в этих языках иногда никак не связаны друг с другом.
Однако не буду утомлять читателя экскурсами в такие тонкости тибетского языка, которые могут вызвать интерес разве что у специалиста. Тем же из читателей, кому захочется получше разобраться в тибетском языке, я могу посоветовать свою книгу «Тибетский язык для начинающих» (одна рупия), опубликованную Книгохранилищем Бенгальской канцелярии, и «Грамматику разговорного тибетского языка» (две рупии четыре анна), выпущенную тем же издательством.
9. Пакка-проходимец
Коттедж «Раннимид» располагался сразу же за окраиной Чота Шимлы. За домом проходила вьючная тропа, которая в семи милях от Чота Симлы выводила на дорогу, ведущую из Индостана в Тибет. Порой нас отвлекал от урока звон колокольчиков – это тибетские торговцы медленно проезжали под окнами на своих тяжело нагруженных мулах. Время от времени, вращая молитвенные мельницы, мимо наших окон проходили ламы в потрепанных одеяниях цвета красного вина, а иногда полуобнаженные саньяси с чашами для подаяния из отполированного морем кокоса и шкуры винторогой антилопы направлялись отшельничать в какую-нибудь далекую пещеру, где их целое лето кормили жители ближайшей деревеньки. Попадались на тропе и скотоводы-пахары в теплых куртках из пату (шерсти домашнего прядения). Ведя за собой стада овец и коз, они наигрывали порой странные мелодии на бамбуковых флейтах.
Я рассказывал мистеру Холмсу об этих людях, об их корнях, верованиях, обычаях и о многом другом. Он проявлял к ним заметный интерес. Порой он останавливал тибетского погонщика мулов или ладахкского купца и пробовал заговорить с ними по-тибетски. Они курили его табак и удивленно посмеивались, когда чудной сахиб обращался к ним на их родном языке – пусть сбивчиво, но зато без ошибок. Так, за уроками, долгими прогулками и беседами проходили месяцы, и ничто не нарушало покоя коттеджа «Раннимид», как если бы мы навсегда спаслись от злодеяний полковника Морана и его сообщников.
Именно это спокойствие дало мне возможность исследовать личность мистера Холмса и открыть в нем черты, не имевшие со спокойствием ничего общего. Он не был счастливым человеком. Казалось, великая мощь, которой он наделен, становится для него порой не благословением, а проклятием. Немилосердная ясность восприятия нередко лишала его иллюзий, позволяющих большинству простых смертных прожить свою короткую жизнь, полностью погрузившись в собственные мелкие неурядицы и скромные радости и совершенно не задумываясь о людских страданиях и о том жалком конце, которого еще никому не удавалось избежать. Когда же Шерлок Холмс не выдерживал бремени этих прозрений, он, к несчастью, поддавался своему пристрастию к опасным наркотикам вроде морфия и кокаина, что могло тянуться неделями.
Если не считать этой достойной сожаления привычки, в Шерлоке Холмсе было много такого, что могло быть сочтено духовным и возвышенным. Он никогда не был женат и, казалось, не испытывал никакой тяги ни к богатству, ни к власти, ни к славе, ни даже к тому, чтобы привлекательно выглядеть. При всей простоте его жизни он мог бы стать аскетом и жить в пещере.
На Рождество нас навестил Стрикленд. Шимла утонула в снегах, а мы, сидя в доме перед камином и глядя на шумно потрескивающие в огне дрова, согревались горячительными напитками и слушали отчет Стрикленда. Дело не сдвинулось ни на дюйм. Несмотря на рьяные усилия бомбейской полиции, между смертью портье-португальца и полковником Мораном не удалось установить никакой связи. Более того, не нашлось ни одного свидетеля, который заметил бы хоть что-нибудь подозрительное в тот миг, когда портье был застрелен перед полицейским участком. Стрикленд попытался было сбить с полковника Морана гонор и приставил к нему «загонщиков» в надежде вытравить его из логова. Он расставил полицейских в штатском вокруг дома полковника и возле клуба, а еще полдюжины направил сопровождать его повсюду, куда бы тот ни пошел. Однако полковник Моран был не из тех, кого подобное обращение могло привести в замешательство. Он продолжал вести себя так, как если бы никаких «загонщиков» не было и в помине. Однажды, выйдя из клуба, он даже заставил одного из полицейских придержать лошадь за уздцы, после чего дал ему рупию на чай. Да, хладнокровия полковнику-сахибу было не занимать.
Помимо этого Стрикленд передал мне указания другого полковника – главы нашего ведомства полковника Крейтона. Мне было приказано оставаться при мистере Шерлоке Холмсе столько времени, сколько потребуется, и исполнять любую его просьбу. Мне было велено также принимать всевозможные меры предосторожности во избежание покушений на его жизнь – я должен был держать ухо востро! Последним из замечаний, совершенно избыточным, полковник Крейтон попытался, видимо, выразить свое недовольство тем, что я оказался не на высоте, когда тхаги полковника Морана совершили неудачное нападение на Шерлока Холмса в приграничном курьерском поезде. У меня, как у человека честного, не возникло даже мысли о том, чтобы исключить описание этого происшествия из отчета, хотя оно, конечно же, представляло меня не в лучшем свете. Но даже если бы я не включил его в отчет, полковник все равно прознал о нем тем или иным способом – такой уж он был человек.
Что ж, мы, бабу, – люди гордые. Я принял решение никогда больше не попадать в столь неловкое положение. Поэтому я удвоил меры предосторожности, велел своим осведомителям и агентам повысить бдительность и даже нанял на полный рабочий день пару маленьких чокра, чтобы они следили за окрестностями коттеджа «Раннимид» и немедленно доносили мне о всяком, кто проявит неподобающий интерес к самому коттеджу и его обитателю. Одна из аксиом моего рода занятий гласит, что время и силы, потраченные на меры предосторожности, никогда не бывают потрачены впустую. Естественно, уже через неделю эта аксиома была в очередной раз подтверждена, Q. E. D.[175].
В один прекрасный день в мое жилище на нижнем базаре ворвался один из растрепанных уличных мальчишек, весь в соплях.
– Бабуджи, за домом, где живет сахиб, недавно появился странный человек, – заявил мальчишка, отвратительно хлюпая носом.
– И что с того? – нетерпеливо спросил я. – По вьючной тропе за домом ежедневно проходят самые разные люди.
[174] Монастырь Таши-Лунпо, престол панчен-лам. Первые европейцы, путешествовавшие по Тибету и писавшие о нем, ошибочно называли панчен-ламу Тешу-ламой или Таши-ламой в соответствии с названием монастыря. – Дж. Н.
[175] Что и требовалось доказать (лат.). – Примеч. пер.