Пятая мата: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рыбу жарили и ели на дворе. Там у Рожковых стояла летняя печурка, а возле нее, сколоченный из тесин, столик. Вместо чая хозяин заварил листья смородины. Потягивали с блюдец зеленую, сильно пахучую воду, и Рожков, тыча толстым пальцем в гостя, говорил:

— Это, конешно, Тихон… Поохотись, могу я и зерна со склада домой принесть, и тот же мосол мясной… За небольшим дело встало: хотело не захотело! Мы с тобой лясы точим не впервой, так я уж признаюсь как на духу… Это до войны я ворюгой-то был. Считай, с тридцатого года то на ферме, то на складах заведовал — обнаглел! Жрал, пил, ну и все прочее вытворял… Айда в холодок, чай лицом выпирает!

Рожков накрыл полотенцем сковородку, стаканы от мух и, сильно прихрамывая, заковылял к скамейке, что стояла в тени задней стены дома. Был председатель задумчив и даже строг худым жестким лицом. Он закурил цигарку, сыпал под ноги горящую крупку плохо рубленного самосада.

— Вот, таким-то фертом, Тиша, и жировал я до войны. И что ты думаешь? А радовался, что сыто живу, что катаюсь как сыр в масле. Фронт меня перебуторил! Сказать ли… Замечаю, многим война перевертыш, вроде как экзамен устроила. И многих, знаю, очистила, как зерно от половы…

Романов помнил о заботе, с которой приехал, однако не заикался о ней. Такой уж старый домовый порядок: молчи гость, пока не выговорился хозяин.

— В таких я, Тихон, бывал пеклах, что не приведи бог. Да, нагляделся на смерть, на муки других… А какие люди, бывало, падали! Я им и в подметки не гожусь… Ну, по-первости-то, я на фронте так себе. Постреливал — это само собой. А вот для себя, сказать, жил без главного соображенья. Кончается месяц, второй, пора бы мне уж и попривыкнуть, закаменеть, что ли, ан нет! К фашистам зло накипает, а к своим жалости все больше. Через это, видно, и задумываться обо всем стал, в мыслях-то и до себя дошел. Все прошлое перетрясал да наизнанку выворачивал… И вот таким подлым я себе за бывшие беспутные года мои показался, что взял меня самый последний стыд.

— Только возьмись копаться, только начни… — охотно согласился Романов.

Рожков потеребил волосы, кивнул:

— Вот к этому, братец, и сказываю… Такое у меня мучительство открылось, погибели искал, веришь? Ага, отчаялся и на рожон лез, под пули! Да что! Она, пуля, шельма, доброго человека метит… Валятся мужики, ребяты, а Рожкову хоть бы хны, будто и вправду заговоренный от смерти. Наконец садануло в ногу. Зараженье было пошло. Врач решает резать, а я артачусь! Мать-перемать… Ну, был и не был, и Митькой звали! Туды мне и дорога! Оклемался, однако, лежу в госпитале долго, делать нечего и рассуждаю как путевый: раз такие лады — это сама судьба пытает Рожкова. На выправку, значит, оставила… Вот теперь и выправляюсь… И перед мертвыми, и перед живыми. Приехал эт-то домой, поморщились бабенки — знали меня по-довоенному, какая я цаца, а руки подняли на собрании — некому воз-то артельный везти…

— Теперь-то не каются ваши… — готовно подхватил Романов.

— Навроде что так. Пить дуром — это завязал накрепко, воровать не ворую и другим не даю. Сам во все дыры лезу, чтоб другим заботно жилось…

— Твой колхоз, пожалуй, многих других справней, — опять с умыслом перебил председателя Тихон.

Рожков потянул в улыбке крепкие губы на темном от загара лице.

— Как ни трудно, а все планы выполняем! Сказать, и за других лямку тянем. Вот потому и едим хлебушко пополам с картошкой. Ну, ладно, заговорил я тебя. Ты чего, паря, приплыл? Не на погляд, поди…

— С поклоном, Дмитрий Терентьевич. — Романов отвел глаза. — Такое дело, сосед, хоть караул кричи. Мата затонула возле участка, а в ней авиабереза для Чкаловского завода, чуешь? Давненько бы этой березе в Новосибирске быть… — Тихон непритворно вздохнул. — Наново плотить мату надо. Выручай, рабочий класс!

— Сразил ты меня, Тиша… Ей-богу, сразил! — Рожков сник в голосе, тискал пальцами ворот гимнастерки. — Ты ж за людьми приехал, холера… Сколько тебе надо? Уборка началась, мне самому хоть матушку-репку пой…

Романов осмелел, подвинулся к председателю:

— Направь хоть бы десяток девчат, а? Не обижу: хлеба чистого поедят, каждой на платье отрежем. Ну и деньги к тому прикладывай. Не обижу, — повторил он. — Да мы и коровник тебе к зиме поправим. У тебя же ни мужиков, ни лесу пиленого…

— Что с тобой сделаешь, — вяло махнул рукой Рожков и встал. — Купил ты меня коровником, Романов. Вы же шефы, и без того помогать обязаны! Только вот что, дружок хороший… Десять девок не дам — жирно тебе будет. Шестерых, по три в лодку — это прими!

Тихон опять заглянул председателю в глаза.

— И лодки дашь, какие есть… А мы после новыми отдадим!

Забыв о ноге, Рожков вскочил и тут же дико ойкнул. Перевел дух и укорил:

— Чистый ты цыган, Тишка! Одно дал — дай другое… Ладно, подумаем и про лодки. Когда работу начнешь?

— Завтра, завтра народ посылай!

Романов спешил, увидел, что солнце давно за полдень перевалило и тень от дома потянулась за серую вмятину уличной дороги. По привычке одернул синюю гимнастерку, пожал Рожкову руку. У калитки еще раз напомнил:

— Бывай… Завтра девах жду!

— Сказал же! — вскинул нечесаную голову председатель и ухватил дружка за ремень. — Ты смотри, не паникуй, паря… Народ особо для работы подымай. Ну, доброго добра!

За поселком, за сосняком, весело отгорело заходящее солнце. Давно улицей прошло коровье стадо, пронесло на широких спинах золотое облако пыли. В темнеющие от сухих завалин окна заглядывал поздний сибирский вечер.

Тяжелая, сырая синева густела над притихшей тайгой. Над черным окружьем лесов, над Чулымом таяли последние отсветы дымчато-красного заката.

Гудело и жалило навязчивое комарье, бабы и девки шумно отмахивались: кто платком, кто таловыми ветками. Мужики огребали шеи пятерней, дымили самосадом — собрание, как обыкновенно летом, проводили на улице.