— А я о Пане не подумал… Она ж тут каждое утро рыбачит!..
В поселке, за рекой, дружно ожили трубы, и, глядя на голубые столбики дымов, Романов вспомнил, что надо спешить, надо что-то делать с утопленниками.
И Былин увидел, что поселок просыпался. Он встал, растерянно посмотрел на густую синь холодной осенней воды.
Тихон тоже поднялся и объявил:
— Пану в поселок повезу, похороны честь честью. Оно и ладно: сама отмаялась и сестру отмучила…
— Спросят что и как…
— Обязательно спросят, тут и гадать нечего. Только, надеюсь, что поселковые вину на меня не повесят. Все знают, что Пана рыбачила тут, а удила-то с обласка. Мало какое затменье ей в голову пало… А об этом… И жил, и умер позорно. Он сам свою жизнь перечеркнул, как из армии сбежал. Закопай, чтоб на весь наш Чулым не вонял!
Былин схватил Тихона за плечо.
— Как закопай… Незаконно, доложить надо!
Романов скривил губы:
— Гляди, законник какой объявился… Нас время, время оправдывает! В конце-то концов и так посудить — это Пана правый суд вершила. Пожил бы ты с ней рядом, нагляделся, не так бы заговорил… Дальше… Кто Кожакова, кроме Кости, видел? А никто! С Кимяевым я улажу, а за меня будь спокоен, — не побегу на тебя с доносом. Это дело все равно уж закрыто и на все тесемочки, как видишь, завязано…
— В районе что скажут…
Тихона начала злить плаксивость Былина:
— Бестолочь ты, Мишка! Загнусил… У твоего начальства одни же догадки были, что Кожаков здесь мог оказаться. О пуговице ничего не докладывал?
— И не заикался.
— Тогда каку мать… Не было у нас дезертира. Не было! Пошли, отслужили панихиду, помянули покойничка…
Истощенный голодом и болезнью труп Кожакова был легок, мужики без труда подняли его на яр и оттащили в кусты.
Романов перевел дух.
— Гляди, вон, за матой, воротушка белеет. Пайгин там с девками работали… Инструмент убрать не успели — беги! Закидаешь, лопату потом на место верни. Смотри, кустами держись. Скоро рабочие на реке появятся. Кончишь и схоронись до вечера. Только обласок свой спрячь. А дальше так: тебя тут не видали и не слыхали!
…Чулым сверкал солнцем. Светлую голубизну неба со свистом стригли пролетавшие утки.
Тихон плыл навстречу течению, плыл мимо новой маты, пересекал реку напротив конторки участка. Позади толчками подвигался на буксире из брючного ремня второй обласок. На его чистом смоленом дне с роспуском льняных волос лежала Пана Сокова. Обсохшее лицо ее было спокойно и даже красиво — таким его и помнил всегда Романов.
Уже у самого берега Тихон увидел Нефедиху с ведром воды и с испугом вспомнил, что ему надо придумать ответ для людей, как оказался он в такую рань у Соковой заводи?
«А новую мату проверял… У него должность такая, обязан за работой доглядывать. А когда, в какие часы — это уж начальника дело!»
Кончили вечером работу — сумрачно и по-осеннему глухо было на Чулыме. Накрапывал мелкий холодный дождь.
Расходились молча. Какие разговоры! Мокрые, еле ноги волокли от усталости.
Только Романов и обронил свою дневную заботу:
— Ну, еще троечку деньков и — все… Мате — мат! А хорошо бы нам березу с флагом отправить…
Сплавщики подтянулись к начальнику:
— Празднично!
— Куда бы с добром! — согласился Комков, осаживая свое большое тело на костыли.